Здесь был Марк: Нижний Новгород глазами Марка Эйдельштейна 

Марк Эйдельштейн видит панкушек. На главной туристической улице Нижнего Новгорода, Большой Покровской, они вчетвером голосят Алену Швец:

— Девчонки, давайте что-нибудь вместе споем? 

— А что?

— Может, «Гражданскую оборону»? «Все идет по плану»?

Пока главная обсуждает с ним аккорды, красивая спрашивает меня:

— Это кто?

— Актер, — говорю. — Снимался в «Аноре», был с ней в Каннах и на «Оскаре». «Анора» пять «Оскаров» получила.

Реакции нет.

— Будет сейчас играть в новом сезоне «Мистера и миссис Смит».

Пульс по-прежнему нитевидный. 

— Лицо новое «Баленсиаги».

Она слушает меня с таким лицом, с каким американские киноакадемики слушали бы «Гражданскую оборону». Марк орет на всю улицу: 

Границы ключ переломлен пополам, 

А наш батюшка Ленин совсем усоп.

Песня длинная, как Большая Покровская, так что успевает собраться толпа. 

— Деньги кто-нибудь даст? Ну пожа-а-алуйста.

В чехол от гитары падают сторублевки. Марк, пользуясь моментом, просачивается сквозь толпу. Судя по тому, что девочки начинают петь «Я ночью плачу и дрочу, я лишь с тобою быть хочу» Валентина Стрыкало, кто-то им уже объяснил про Эйдельштейна понятнее меня.

Марк говорит мне, что давно хотел так сделать. Я не понимаю — ему всего двадцать три, он слушал американских рэперов, зачем Летов? Отвечает, что из русских ему еще нравятся Вертинский, Шостакович, Прокофьев, Чайковский. Потому что они панки своего времени. 

У Эйдельштейна все так. Вроде стебется, а потом — раз, и можно давать «Оскара». Вот свернули в переулок, а там избушка. На бревне объявление: «Подработка. Офис, 1800 рублей, гибкий график». 

— Вы, если бы работали в офисе, что делали бы? 

— Был бы брокером, как в фильме «Игра на понижение». Я не понимаю, что эти люди делают. А если не понимаешь, надо туда идти.

И ныряет в подворотню. Там забор Почаинского оврага, гигантской ямы посреди Нижнего, которую сейчас будут превращать в террасный парк. 

— Блин, не пройдешь. А я хотел показать овраг.

Фотограф уводит его в заросли. Возвращается Эйдельштейн возмущенный:

— Вот вы, господин корреспондент, с нами не пошли. А господин фотограф загнал меня в крапиву. Я могу, конечно, сейчас романтическое произнести. Типа, ощутил соединение с собой маленьким, когда в девять лет брал палку и рубил крапиву. Крапива как была, сука, больно, так и есть, сука, больно.

— Что еще в жизни не меняется после «Оскара»? 

Марк смотрит изумленно:

— То, что приносит боль, и то, что приносит радость. В детстве радость приносило ощущение свободы. Ты делаешь что-то, что никто больше не делает. Возле моего дома есть завод Петровского (производит «черные ящики» для самолетов. — Прим. ред.). Лезешь на завод и думаешь: «Никто, кроме меня, тут не был». А на следующий день идешь из школы и видишь, как туда лезут ­какие-то пацаны. Получается, что кто-то это тоже сделал. Но ты жил один день с мыслью, что ты единственный, кто смог. Сейчас радует то же самое.

За то время, что вокруг «Аноры» был шум, все уже выучили, как Эйдельштейн смог в нее попасть. Если коротко, прислал режиссеру Шону Бейкеру самопробу в полностью голом виде. Герой, сын русского олигарха, в этой сцене только что закончил заниматься сексом со стриптизершей. Логика Марка была простая: если он в такой ситуации одет, то брендовые шмотки должны быть, скажем так, перепачканы. Дорогих вещей у Эйдельштейна тогда не было. А и были бы — не пачкать же их. Если герой не в одежде, тогда голый. «Это сразило нас — не только его смелость, но и то, что он был одновременно забавным и приземленным», — скажет потом Бейкер, отвечая на вопрос, почему взял на главную роль никому не известного русского. 

С тех пор Марк смог еще много того, что до него не делали. Обнялся с Джаредом Лето, который сказал ему, что хочет вернуться в Москву с концертом. Подружился с Асапом Роки, который зовет Марка «кид». Заключил контракт с американским агентством талантов WME, которое представляет Роберта Дауни-младшего, Анджелину Джоли, Барака Обаму, Серену Уильямс, Билли Айлиш.

Марк вырос на улице Радужная, это рядом с Вознесенским Печерским монастырем, колесом обозрения и станцией канатной дороги над Волгой. Открыточные места, но Радужная остается еще в старом Нижнем. Там родная серая панелька, школа, где его прессовали за еврейство, три березы, на которые он смотрел из окна и по которым особенно скучал, год прожив в Америке с «Анорой». Про березы он трогательно рассказал весной в интервью. После этого хранительница дома Ирина Дмитриевна, которая помнит Марка маленьким, занялась благоустройством так, как она это чувствует. Велела срубить американские клены, чтобы не закрывали вид на мемориальные березы. 

— Рядом с моим домом есть улица Новосолдатская, — говорит Марк. — По ней никто особо не ходил, было немного опасно: там стояли заброшенные дома, где жили бездомные. И вообще, деревянный старый фонд. На веревках сушились вещи, мужики ремонтировали тачки на улице. Если ты хотел погрузиться в экзистенцию, побыть в небытовом состоянии, надо было, возвращаясь домой из школы или из центра, обязательно пройти по этой улице. Недавно я вернулся, решил по ней пойти. А всю улицу снесли. Ирина Дмитриевна говорит: «И правильно. Там алкаши были всякие». Я говорю: «А память?» — «Новая память будет». 

Грузинского ресторана на Покровке, где Марк подрабатывал школьником, тоже уже нет. Он выступал аниматором в костюме Петрушки за право есть то, что осталось после гостей, — не объедки, нет, просто нетронутые лепешки, овощи. Зато на месте бутик стритвир-бренда «Родина», для рекламы которого он снимался подростком. Снимки увидели в команде дизайнера Гоши Рубчинского, позвали Марка на показ в Питер. 

Сейчас на Марке шорты, свитшот — тотал лук Жени Гусева, молодой нижегородской фэшн-­звезды. «Он мой друг. Я никогда сильно не следил за модой. Вещи для меня как проекты: когда они приходят, я начинаю их изучать. Если самому начать углубляться, можно потеряться. Это бесконечная история, люди на это жизнь кладут». 

На правом запястье Марка два браслета с бусинами. Один подарила коллега по «Аноре» Майки Мэдисон. Второй — из буддийского храма на острове Хайнань. Марк только что вернулся оттуда, был на курорте Санья на вечеринке китайского Vogue. 

Мы движемся обратно к Покровке. Сворачиваем за угол — а там посреди улицы разбросаны газеты за 1959 год. Передовица с заголовком «Горьковчане держат слово. Претворим в жизнь исторические решения XXI съезда партии». Программа передач с пометками карандашом. Художественный фильм «Коммунист» — «Хор». Художественный фильм «Первый день мира» — «Ерунда». А «Записки медсестры» — вообще «Ерунда, дрянь». И тут же старые хохломские миски — кто-то расчищает дом, чтобы ничто не портило ему новую жизнь. 

Марк усаживается позировать посреди этой феллиниевщины.

— Как относитесь к новой хохломе?

— Кофты есть, — говорит, разглядывая миски. — Вы задумывались когда-нибудь, откуда ­берутся народные узоры? Есть художники, которые работают от головы. А тут от чувственного. Вот эти завитки, они же есть в разных точках мира. Я вообще думаю, что существует какое-то пространство идей, и людям, которые называются художниками, или, как сейчас говорят, креаторами, оно доступно. Несколько людей могут одновременно оттуда взять одну идею Не знаю, в курсе вы или нет, но в кино одновременно рождаются три-­четыре проекта на одинаковую тему. К тебе приходит только один. Он тебя выбирает. 

В конце прошлого года Эйдельштейна выбрал второй сезон сериала «Мистер и миссис Смит». Он — следующий «мистер Смит». Эти пробы он проходил одетым. 

— У них шикарный шоураннер, Франческа Слоун. Мы созвонились с ней до того, как был написан сценарий. Час проговорили о жизни. Потом сообщают: меня утвердили. Прислали сценарий — и там я вижу фразы, которые говорил, и вообще мой герой очень на меня похож. Обалденно! Когда я буду режиссером, думаю так же работать. 

Уже отснят второй сезон сериала «Монастырь». В первом Настя Ивлеева вводила в искус послушника Эйдельштейна. В новом сезоне он попадает в город грехов Москву. Других подробностей Марк не сообщает, только хмыкает на мое «Ну Ивлеевой же не будет, да?». Еще впереди новогодний «Буратино», где Эйдельштейн, разумеется, — пудель Артемон, и байопик «Витринный экземпляр» про молодые годы математика Григория Перельмана (там у русского Тимоти Шаламе усики, бородка и бакенбарды размером с пейсы). Когда этот номер выйдет в продажу, должны уже показать сериал одиозного Романа Михайлова «Путешествие на солнце и обратно» про криминал девяностых.

А Марк вот выделяет комедию «Ганди молчал по субботам» про то, как шестнадцатилетний парень в знак протеста против ухода отца из семьи приводит домой бездомную и заявляет, что будет с ней жить, и драму «Космос засыпает» о ­студенте-ракетостроителе, который бросает все и идет спасать мать и брата.

Мы выходим обратно на бушующую Покровку. 

— Вы же Марк Эпштейн? — подходит к нему парень.

Я из последних сил держу лицо.

— Как-как? — радуется Марк.

— Ну Марк Эпштейн. 

— Это который «Список Эпштейна»? — начинается троллинг.

— Который актер. В «Аноре» снимался.

Подходит девушка с парнем. 

— Я тобой восхищаюсь! Ты крутой!

— Чем крутой-то? — спрашиваю.

— Ну он попал на «Оскар»! 

— Да туда билеты можно купить, — говорит Эйдельштейн.

— Ты из Нижнего — уже крутой! — вступает бойфренд девушки.

Потом Марк мне объясняет: 

— Поклонники доказывают, что я не фигней занимаюсь. Елена Дмитриевна из нашего дома говорит: «Ты же понимаешь, что то, чем ты занимаешься, — полная фигня?» А я уважаю ее мнение. 

— Когда хайп закончится, будете скучать?

— Обязательно. Это очень крутая фаза. Но оно же копится, не вытекает. Я стараюсь сохранять, запоминать. Потом буду из этого брать силы, чтобы двигаться дальше.

Самый важный для Марка человек — его бабушка, человек-фейерверк Лариса Александровна Ракова. Она была режиссером народного театра в Балахне. Развивала во внуке наклонности и всегда была на его стороне. Родители не хотели, чтобы он становился актером. Папа Александр Аронович — серьезный человек, был вице-президентом фонда «Национальная академия футбола», который в 2004-м открыл губернатор Чукотки Роман Абрамович и которым руководил депутат Госдумы Сергей Капков. В 2013-м развивать отечественный футбол поручили «Газпрому», Александр Эйдельштейн вернулся в Нижний и работает главным специалистом управления коммуникациями «Атомстройэкспорта», входящего в «Росатом». 

Мама Олеся Валерьевна — преподаватель сценической речи в Нижегородском театральном училище. Марк ходил к другим преподавателям на сцендвижение, сценический бой. Пробирался через окно, потому что мама гнала его оттуда. 

Заходим в кинотеатр «Орленок». Тут Советский Союз: бетонный пол с кусками мрамора, железные стулья, обтянутые дерматином. У окон хлорофитум и фикус в горшках, черепахи в прудике, рыбки. 

— Очень странно, да? Но какую-то магию черепахи с рыбами создают. Пошли купим попкорна! Понимаете, нигде, кроме кинотеатра, люди попкорн не едят. Если его не есть в кинотеатре, попкорн исчезнет. Я, получается, спасаю его от исчезновения.

За кассой стоит усталая от отсутствия людей продавщица.

— Можно половину такого, половину такого?

— Как это?

— Ну снизу соленый, а сверху сладкий. А можно я к автоматам пройду и сам наложу?

— Ишь чего удумал. Как я тебя пущу?

— Ну как? Я просто зайду, буду накладывать, а фотограф меня снимет.

— Ага, накладывать. А платить кто будет?

— Я заплачу. Ну можно?

— Нельзя. Медкнижка должна быть. Я работаю, у меня есть. А у тебя медкнижка есть?

— У меня? Конечно! 

И натурально тянется в карман. 

— Ну что такого? Я быстро. Вот, захожу.

— Черт с тобой. Только на пол не роняй. А чего так мало положил-то?

— Так это соленый, а теперь положу сладкий, — объясняет Марк спиной. 

Потом поворачивается и голосом Костика из «Покровских ворот», интересующегося у работницы загса, какие чувства она испытывает к брачующимся, спрашивает: 

— А как вы относитесь к тому, что люди во время просмотра кино едят попкорн? Например, во время показов таких фильмов, как «Ненависть»?

— Я не знаю, я в кино не хожу, как они там хрумкают, представления не имею.

— Как не ходите?! 

— Я работаю.

— Так вам же бесплатно можно ходить в кино?! 

— Слушайте, какие-то вопросы вы задаете. Вы платить будете?

Чек пробит. Я спрашиваю ее:

— А вы вообще знаете, кто это?

— Да знаю, конечно. С ним кино я смотрела. «Сто лет что-то там».

— «Тому вперед», — говорю. — А «Анору»?

— Некогда. Я работаю с девяти до девяти. 

Марк желает высказаться:

— А меня здесь в зал не пускали! Мол, малолетний. Я ходил на «Леди Берд». Слышали про такое кино? Оно, короче, про девушку, которая созревает.

— С родителями надо было приходить, — говорит продавщица.

— Родителям было не интересно. Показываю билет при входе в зал, а мне говорят: «Не пустим, вход с восемнадцати лет». Я говорю: «Это че за схема такая? То есть билет купить можно, а посмотреть — нет?» Но в итоге договорился, заболтал...

— Еще бы! — смеется продавщица.

— А крутость этой истории в чем, знаете? В том, что режиссер этого фильма Грета Гервиг потом давала фильму «Анора» приз в Каннах. 

— Пора, — говорю, — заканчивать с этой довлатовщиной, пойдемте на воздух.

Мы выходим. Вот здание Института филологии и журналистики Нижегородского государственного университета имени Лобачевского. В его аспирантуре Марк учится. Помните, весной все шумели: Эйдельштейна разыскивает военкомат? А у него отсрочка от армии. Надо было донести бумаги.

— Какая тема диссертации? — спрашиваю.

— Про Горького, — говорит. — Разбираю, как ремарки, которые есть в пьесах, в экранизациях пропадают или трансформируются. Это интересная тема — перенос материала из одной художественной ипостаси в другую.

— Почему Горький-то?

— Потому что он обожал Ницше. Идею о сверхчеловеке, «Так говорил Заратустра», вот это все. 

— Господь всемогущий! — говорю. — Давайте лучше о человеческом, слишком человеческом. Что  происходит с Нижним?

— Людей стало больше, и им тут нравится. А город от этого расцветает. Как расцветает любой человек, если ему сделать комплимент, сказать, что у него что-то хорошо получается. Он наполняется жизненной силой. А пойдемте я вам арку покажу!

Мы мчимся к жилому дому напротив универмага «Художественные промыслы». Арки нет.

Марк бросается к людям у детской площадки. 

— Проход насквозь, помните, был?

— Был, — говорят.

Замуровали, демоны. На стене висит мемориальная доска «Здесь жил контр-адмирал Аркадий Викторович Ганрио, легендарный подводник, совершил первое в истории атомного флота СССР автономное плавание». Марк простукивает штукатурку.

— Во! Слышите — пустота там. Я бы сейчас разбежался и вломился туда. Эта арка была шириной в полтора человека — с девушкой можно было пройти, только если обняться. И вся она была расписана разными тегами, граффити. Но главное — она разделяла фасадную часть города и его бэкграунд. Штука в том, что в этом доме всегда была открыта крыша. Можно было водить туда девушек. Чувствовать себя, будто летишь над городом. Эта арка была порталом из города, который общий, в город, который наш. А теперь его нет.

— И часто вы тут, обнявшись, с девушками проходили? 

— Да, — говорит. — Хотя, может, я преувеличил. Мои воспоминания надо делить на двадцать пять.