Вся гамма чувств: интервью с пианистом Никитой Тонконоговым

Вход

© 2026 Москвичка
Все права защищены

По вопросам сотрудничества вы можете написать на почту:deareditor@moskvichka.ru

Перепечатка материалов и использование их в любой форме, в том числе и в электронных СМИ, возможны только с письменного разрешения редакции.

Вся гамма чувств: интервью с пианистом Никитой Тонконоговым — Москвичка

Но сейчас Тонконогов в основном занимается преподаванием. Он берет учеников самого разного возраста. Взрослых, желающих играть если не как маэстро Мацуев, то хотя бы выдать «Маэстро» Раймонда Паулса после дружеского ужина на Рублевке, хоть отбавляй. Руки успешных, серьезных людей годами, а то, может, и никогда не державшие ничего изящнее ручки Montblanc и виртуозно обращающихся разве что с клавиатурой калькулятора, так и тянутся к инструменту. Благотворительный фонд «Друзья» даже создал на творческих амбициях больших бизнесменов целое предприятие — Rock Charity Battle. Люди уровня многолетнего соратника Алишера Усманова Ивана Стрешинского и президента «Альфа-Банка» Олега Сысуева соревнуются на сцене: собирают свои группы, сами виртуозно играют на гитарах, поют Кипелова и Цоя, а их столь же платежеспособные фанаты в зале голосуют рублем — собранные миллионы поступают в фонд. В интервью рокеры-миллиардеры радуются: кризис среднего возраста выразился в том, что вместо яхты была куплена Stratocaster, как у Эрика Клэптона, а освоение риффа Whole Lotta Love переключает голову не хуже часового матча по паделу.

Вот и Тонконогов, когда тетя Саша переехала, не перестал хотеть заниматься. Мама увидела на остановке объявление «Уроки музыки», позвонила. Пришла молодая женщина, недавняя выпускница педагогического института, спросила: «Сколько ребенку лет?» Мама ответила: «Четыре с половиной». «Ну для профессиональных занятий вы, конечно, опоздали», — вынесла вердикт учительница. Через два года Тонконогов поступил в музыкальную школу имени Гнесиных, затем перешел в школу № 36 имени Стасова. В девять лет выступил с оркестром на сцене Большого зала консерватории, а в одиннадцать дал первый сольный концерт. Окончив консерваторию по классу Михаила Воскресенского, ученика нашего главного специалиста по Листу Якова Мильштейна и великого интерпретатора Шопена Льва Оборина, выиграл стипендию швейцарского правительства для талантливых иностранцев и семь лет провел в магистратуре Бернского университета искусств под крылом польского мастера Томаша Хербута. Получил спецприз на Международном конкурсе пианистов в испанском Виго, победил на Международном конкурсе пианистов в немецком Баден-Вюртемберге. Организаторы Байройтского пасхального фестиваля, посвященного двухсотлетию Вагнера, услышали его записи на ютубе, нашли в фейсбуке и пригласили выступить на рояле Листа — Тонконогов выступил так, что потом два года давал в Байройте концерты. Вернувшись в Россию, собирал аншлаги в консерватории и Доме музыки. В общем, новоиспеченный педагог, поставившая на нем крест в четыре с половиной года, погорячилась.

— Я как раз не считаю, что пианист должен выглядеть как фрик, — улыбается Никита. — Но вы правы: много внимания в среде исполнителей уделяется внешнему, а важно не это. Смотришь на любую фотографию Гульда и видишь, как он красив. Потому что у него есть индивидуальность. А смотришь на какого-то пианиста, который, как вы говорите, сходил в барбершоп, и видишь еще одного пианиста, который сходил в барбершоп. Это проблема общества, в котором мы живем, — стандартизация. Что такое исполнительство? Это уникальный опыт, который проживается здесь и сейчас. Выходит человек со своей историей, своими страстями, болями, переживаниями, своими недостатками. И люди в зале сидят тоже со своими историями. И есть, скажем, Бетховен, который жил двести лет назад. В тридцать оглох, составил завещание, хотел покончить с собой, потом что-то осмыслил, решил остаться с нами и написал Героическую симфонию. И вот вся эта жизнь, радость, боль, страдания, разочарования слились сегодня. Плюс почерк. Мы включим запись Горовица и с двух нот поймем, что это Горовиц. Включим Гульда и тоже с двух нот поймем, что это Гульд. Я не говорю, что сейчас нет таких артистов, но в основной массе все играют и выступают стандартно. Пианисты начала — середины ХХ века играли неидеально, «грязно», но в их исполнении была непосредственность переживания. Сейчас вся индустрия — конкурсы, концерты — построена на том, что, если у тебя что-то там не точно, шероховато, тебя дальше никто никуда не позовет. А когда мы гонимся за идеальностью, мы получаем дивный новый мир, где все одинаковые.

— Выдающиеся исполнители формировали свою личность. Лист в тринадцать лет первым же своим выступлением покорил Париж. Но пианизм у него в то время был чисто внешний. В шестнадцать он выгорел, все закончил, нигде не появлялся. Про него даже стали писать: эта молодая звезда наверняка вообще умерла. А он несколько лет переосмысливал свою жизнь. Много читал: Платона, Библию, Сенанкура, философов. Писал другу, перечислял книги, говорил: «Если я не сойду с ума, то через два года вы увидите нового человека». Он даже ходил в тюрьму и видел осужденных на смерть. То есть ему нужны были эти переживания, чтобы потом можно было что-то выражать в музыке. Надо накапливать жизненный опыт, жизненный багаж. Гилельс три года давал концерты, а потом три года не давал. Рихтер тоже молчал по полгода, Горовиц на двенадцать лет уходил со сцены. А в современных условиях, когда по двести концертов в год, постоянно гастроли, программы и все это должно быть идеально выучено, вычищено, отточено… У меня вопрос к коллегам: ребята, о чем вы играете? Сейчас нужно мелькать, поддерживать произведенное впечатление. Если ты на несколько лет куда-то пропал, тебя все забудут, надо раскручивать маховик заново. Я вспоминаю интервью с Владимиром Ашкенази. Он говорил, что у него нет хобби, увлечений. Единственное, чем он занимается, это играет на рояле по шесть–восемь часов каждый день. Это интервью я, кстати, увидел уже после того, как дал прощальный концерт. Я на это смотрел и думал: «Хотел бы я так жить?». Есть много чего еще интересного, прекрасного, что можно пережить, увидеть, воплотить. Чтобы потом выразить этот опыт в чем-то.

— Новый Рихтер пробьется, от нас это не зависит, — говорит Никита. — Я скажу страшную вещь: учить детей игре на фортепиано на профессиональном уровне вообще не надо. Для общего развития, для развития тех самых нейронных сетей, усидчивости, концентрации — да. Но от профессиональных занятий я всех отговариваю. Был такой скрипач Иегуди Менухин. Он в своих мемуарах еще в 1980-е писал: пианистов, даже хороших, очень много. А знакомый профессор Пол Шенли шутил, что в Центральном парке в Нью-Йорке дирижер может потрясти любое дерево и на него упадет десяток пианистов, готовых сегодня же вечером сыграть Третий концерт Прокофьева. Хороших пианистов действительно очень много, дирижерам приходится выбирать. А кого выберет дирижер, если все хорошие? Того, с кем ему интереснее и приятнее общаться. Значит, нужна человеческая насмотренность и знания в разных областях — не только искусства, кино, истории, философии, но и шампанского, вина, спорта, барбершопов, чего угодно. Важно умение общаться, быть личностью, понимать человеческие взаимоотношения, иметь определенный индивидуальный жизненный опыт: к примеру, знать, как пахнет сыростью в крипте Шартрского собора в ноябре, каким цветом отсвечивает море перед рассветом на Лидо в Венеции, как хрустят под ногами ветки прошлогодней малины в деревне. Наконец, какое сочетание торжества и уязвимости испытываешь, когда держишь за руку и смотришь в глаза человеку, который тебе дороже всего на свете. Но пианист сидит по шесть часов за роялем — откуда у него все эти знания? В итоге именно концертами на жизнь зарабатывают во всем мире человек сто — сто пятьдесят. На восемь миллиардов людей. Остальным приходится искать другие способы. Давать уроки, например. Так что сознательно толкать своего ребенка в этот мир — рисковая затея. Даже если вы думаете, что он гений, хотя я не люблю это слово. Я учился двадцать пять академических лет — при всем моем уважении никакие врачи, юристы столько не учатся. Не играл в футбол, не ходил в кино, не гулял с девочками. Лет в десять увлекся теннисом, но тоже от него отказался.