Почему куратор должен разговаривать со зрителем. Колонка Дмитрия Ханкина

Экспликации критикуют как «усложняющие приложения», существующие скорее по привычке, чем по необходимости. В музее многие проходят мимо текста, не читая его, — то ли принципиально, то ли просто не хотят тратить несколько лишних минут. Другие читают — но не в силах прорваться сквозь нарциссический академизм и заоблачный лингвистический снобизм пассажей. Третьи тоже читают экспликацию, но только после просмотра, пытаясь соотнести собственное впечатление с предложенным куратором контекстом.

Все это к тому, что зритель — настоящий, тонкий, умный, думающий зритель — по-прежнему ищет точку входа в произведение, но все реже готов воспринимать предлагаемый текст как готовый и однозначный ключ к его пониманию.

Еще в 1964 году Сьюзен Зонтаг в эссе «Против интерпретации» призвала отказаться от бесконечного производства смыслов. По ее мнению, современная культура слишком увлеклась расшифровкой искусства и почти разучилась его переживать. Интерпретация превращается в способ приручить произведение, сделать его безопасным, объяснимым, лишить сопротивления. Вместо искусства — комментарий к искусству.

Ее упрек трудно не принять. Однако объектом критики Зонтаг была не сама возможность разговора об искусстве, а стремление заменить непосредственный опыт толкованием. Кураторская практика действительно знает немало случаев, когда текст начинал жить собственной жизнью, а произведение становилось лишь поводом для демонстрации могучего интеллекта и недюжинной эрудиции куратора. А бывало, что экспликация оказывалась интереснее самой выставки — и это тревожный симптом.

В действительности никакое искусство никогда не существовало вне контекста. Бытует странное мнение, что пояснения требуются только современному искусству — часто слишком концептуальному, слишком сложному. Но если смотришь на Брейгеля, Босха или Рубенса, ничего не зная (или почти ничего не помня) о библейских сюжетах, агиографии, средневековой символике, античной мифологии, политике европейских дворов, значительная часть смыслов остается невидимой. То же происходит в археологических и естественно-­научных музеях, где отдельный предмет редко способен рассказать о себе самостоятельно. При этом там никто не воспринимает объяснения как покушение на свободу интерпретации.

Современное искусство не проще и не сложнее искусства прошлого. Оно тоже обращается к тому, чего не видно в объекте: историческим обстоятельствам, интеллектуальным традициям, биографии художника, научной мысли, политическому или социальному контексту. Экспликация нужна не потому, что произведение «слишком трудно», а потому, что часть его содержания находится за пределами изображения.

Есть ошибочное представление, будто отказ от экспликации делает встречу с искусством более подлинной. На самом деле чаще происходит обратное. Зритель начинает интерпретировать сам, не замечая своих ограничений. Любое понимание опирается на уже имеющуюся систему знаний. Если этой системы нет, ее место занимают случайные ассоциации. Экспликация — не инструкция к произведению и не перечень правильных ответов, но предложение начать разговор с той точки, где диалог в принципе становится возможным.

Задача экспликации — создать условия для восприятия. Борис Гройс развивает идею искусства как откровения. Для него произведение ценно не потому, что содержит готовое сообщение, которое остается только распечатать. Оно открывает зрителю то, что прежде было невидимым. Переход от невидимого к видимому, от неизвестного к переживаемому не отменяет знания. И экспликация в этом случае становится просто одним из способов приблизить зрителя к откровению, которое сейчас с ним случится.

Эта идея заметна в работе кураторов, для которых текст никогда не был просто приложением к выставке. Жан-Юбер Мартен на своих масштабных проектах, начиная с выставки «Маги земли» в Центре Помпиду, создавал поля неожиданных связей между объектами из разных культур, эпох и систем знания. Текст был инструментом навигации внутри сложного пространства ассоциаций.

Похожим образом работает и Клаус Бисенбах. В его кураторской практике экспликация — часть выставочной драматургии. Тексту часто отводится роль первого контакта с произведением: он задает угол зрения, вводит исторический или политический контекст, помогает увидеть проблему, вокруг которой построена выставка. При этом текст не должен закрывать собой произведение — его задача состоит в том, чтобы привести зрителя к работе.

Еще дальше эту линию развивает Ханс-Ульрих Обрист. У него экспликация не ограничивается текстом, размещенным рядом с произведением. Она может принимать форму разговора, интервью, архивного документа, долгого диалога между художником, куратором и зрителем. Обрист сделал разговор с художником одним из центральных кураторских инструментов современности. Его знаменитая практика интервью показывает, что понимание произведения возникает из процесса совместного мышления.

Задача экспликации не в том, чтобы интерпретировать. Ее роль гораздо скромнее и одновременно ответственнее: обозначить, о чем вообще идет разговор. Не ответить на вопрос, что означает произведение, а помочь сформулировать вопросы, которые это произведение ставит. Хорошая экспликация не отменяет чувственного опыта, о котором писала Зонтаг, — она делает этот опыт глубже. Невозможно увидеть то, о существовании чего ты даже не подозреваешь. Иногда трех строк оказывается достаточно, чтобы с их помощью зритель обнаружил в работе целый пласт смыслов, который прежде был для него невидимым. Парадоксальным образом экспликация достигает своей цели именно тогда, когда перестает быть заметной.

В будущем исчезнет не экспликация, а ее нынешняя форма. Тем более что бумажная табличка рядом с объектом давно перестала быть единственным способом разговора со зрителем. Разговор уже может происходить через аудиогид, медиатора, видео, мобильное приложение или голос самого художника. Завтра появятся новые формы. Но их отличие будет заключаться не столько в новых технологиях, сколько в новом типе отношений между произведением, куратором и зрителем. Возможно, экспликация станет диалогом с искусственным интеллектом или персональным маршрутом внутри выставки.