Как мы разучились быть наедине с собой. Колонка Юлии Городничевой

Нобелевскую премию по экономике в 2002 году вручили за доказательство нашей нерациональности. До этого в науке было принято считать, что мы — рациональные агенты, всегда выбираем полезное. Что принимаем решения, взвешивая все за и против. Что покупаем только потому, что товар имеет предельную ценность.

Открытие факта, что это не так, позволило объяснить десятки массовых общественных явлений, но пока не изменило среду. Она по-прежнему устроена так, как будто у нас с вами бесконечный запас силы воли, внимания и памяти. Я сейчас выступлю как автор воображаемого номера «Москвички» за 2080 год — расскажу, как открытие ограничений нашего мышления стало наконец осмыслено государством и обществом. И были приняты законы, которые наладили инфопотребление, сделали его здоровым. Внимательный читатель в моей фантастике найдет целый список того, что нужно делать уже сейчас, чтобы не страдать от инфошума.

Итак.

Сегодня сложно помыслить, что каких-то шестьдесят лет назад мир был настолько информационно стимулирующим.

Человек, еще не встав с постели, попадал в поток уведомлений из новостей, рекламы и личных обращений. Архивные записи показывают, что некоторые просыпались с сорока-пятьюдесятью уведомлениями под подушкой. Причем сообщение о смерти знакомого могло стоять между рекламой доставки суши и предложением оформить кредит. Любая компания, государственный орган, случайный человек имели право бесплатно активировать чужую систему обнаружения значимости.

Сегодня подобную практику приравняли бы к краже электричества или воды. К сожалению, тогда знание, что мозг не умеет заранее отличать важное уведомление от бессмысленного и вынужден сначала проверить каждый входящий сигнал, существовало исключительно в научных журналах. До принятия Конвенции о защите внимания оставалось еще семнадцать лет.

Но, даже отложив телефон, человек не мог избавиться от входящих сигналов. В ванной за его внимание боролись надписи на упаковках шампуня, в такси — музыка и рекламные ролики. Для тех, кто выбирался на модный тогда цифровой детокс, были запущены информационные проекции на небо.

Уже тогда было известно, что человеческое внимание автоматически захватывают новизна, контраст, лица, эмоционально окрашенные слова — то есть сигналы потенциальной выгоды или угрозы. Мозг начинает обрабатывать часть стимулов до того, как мы успеваем решить, хотим ли вообще на это смотреть. Но жители эпохи Великого инфошума продолжали верить, что распоряжаются вниманием исключительно по собственному желанию. Им казалось, что, если надпись на упаковке их не заинтересовала, значит, они ее проигнорировали. А на самом деле — нет. Право распоряжаться чужим вниманием поделили между собой дизайн, рекламы и алгоритмы. До введения стандартизированной упаковки оставалось еще целых тридцать лет. Суперинформативные винтажные упаковки сегодня можно увидеть только в Музее информационного загрязнения.

Люди чувствовали перегруз и усталость, но не могли обвинить что-то конкретное. Они просто жаловались, что жизнь «пролетает», что они перестали понимать, чего хотят, не могут принять важное решение, вспомнить свое вчера. Симптомы объясняли выгоранием, слабой силой воли, дефицитом мотивации, очередным личностным кризисом. Именно поэтому два десятилетия ушли не на переустройство среды, а на попытки оптимизировать человека. Мы стремились заполнить каждую паузу чем-то содержательным, а когда ресурсов на это не хватало, прибегали к средствам, которые тогда назывались адаптацией, хотя сейчас мы можем констатировать, что это была дезадаптация.

Целая индустрия предлагала тренировки внимания, нейроинтерфейсы, стимуляцию мозга, ноотропы, цифровые тренажеры, курсы продуктивности, а затем и импланты памяти, ускоряющие любую обработку в десятки раз. Человек читал новость не пословно и не по диагонали, а всю одновременно, но понимания не было — думскроллинг просто ускорился. Люди пытались дорастить свой мозг до среды вместо того, чтобы усомниться в ее нормальности. Каждая минута их бодрствования была отдана под входящий поток. Самооптимизация стала главным трендом на целых два десятилетия и увела миллиарды человек от своего истинного «я».

Новые поколения читали все быстрее, лучше переключались между задачами и успешнее работали с огромными объемами информации. Но исследователи автобиографической памяти заметили в их воспоминаниях одну закономерность — люди странно рассказывали о себе.

Представители новой когнитивной элиты легко восстанавливали в памяти даты, маршруты поездок, подробности контактов и мельчайшие детали жизни (большую часть прошлого за них хранили внешние носители). Но их рассказы не были ни связными, ни сколько-нибудь осмысленными. В них отсутствовали конструкции типа «в этот момент я понял», «после этого я решил», «мне показалось, что». Прошлое оставалось доступным, но теряло авторство. Фотография доказывала: это случилось со мной, но воспоминание ощущалось как чужая хроника. В общем, люди утратили связность событий, которая строится из возможности их перерабатывать.

А сегодня детей учат в школе, что покой — это не время, когда мозг ничего не делает. Нейронаука уже в начале XXI века начала догадываться, что в периоды, когда внимание временно освобождается от внешних задач, мозг выполняет интенсивную внутреннюю работу. Исследования дефолтной системы мозга (default mode network), спонтанного мышления (mind wandering) и спокойного бодрствования (wakeful rest) показали, что такие промежутки создают условия для интеграции накопленного опыта. Недавние события сопоставляются с воспоминаниями, встраиваются в уже существующие ментальные модели или заставляют их пересмотреть. Отдельные эпизоды складываются в причинно связанные истории, личный опыт превращается в автобиографию — и все это становится основой для прогнозов о будущем. Психологи называют это автобиографической связностью и временной непрерывностью «я» (temporal self-continuity) — тем, что лежит в основе субъективного ощущения осмысленности и авторства собственной жизни.

Но раньше такие периоды пренебрежительно называли «тупить», «залипать». Люди обесценивали сокровенный режим человеческого существования — возможность остаться внутри собственного потока и некоторое время быть не объектом чужого обращения, а субъектом собственных мыслей.

Позднее этот способ присутствовать в мире станет центральным пунктом в спорах о различии между человеком и искусственным интеллектом. Машина могла пересказать биографию, построить вероятное будущее и подобрать слова для любой эмоции. Но оставался вопрос: существует ли для нее параметр «как это ощущается»? Ирония эпохи состояла в том, что, пытаясь стать эффективнее машины, человек первым делом отказался от ­своего главного конкурентного преимущества перед ней.

Люди, судя по всему, интуитивно чувствовали эту незакрытую потребность, поэтому начали вести лайф-блоги. Чем откровеннее и подробнее был рассказ о жизни, тем выше он ценился. Публичное рассказывание о себе (и просмотр чужих рассказов) стало попыткой построения идентичности, а не просто коммуникацией.

Индустрия ответила на этот кризис услугами по возвращению ощущения себя. Сначала выпустили «фитнес-браслеты», как их тогда называли. Человек был настолько перестимулирован внешне, что с трудом замечал сигналы собственного тела, и за него это начал делать механизм-­посредник.

Затем появились сервисы восстановления личного нарратива. К человеку подключали устройство, фиксировавшее все события, и раз в день оно рассказывало, что эти события для него значили, как на него повлияли и какие чувства он, вероятно, переживал. Обеспеченные семьи нанимали профессиональных автобиографов, которые документировали жизнь, а затем возвращали ее в виде единого переживания.

Как мы все сегодня знаем, закончилось это грандиозным коллапсом. Утечка биографических архивов дала злоумышленникам готовые модели личности: ее страхи, слабые места, незавершенные конфликты и наиболее вероятные решения. И человеком стало возможно управлять эффективнее, чем он когда-либо управлял собой. Миллиарды людей одновременно испугались, отключились от устройств и ушли в офлайн — так началась первая в истории Забастовка внимания.

После чего каскад изменений не заставил себя ждать. Первым исчез культ немедленной фиксации. Люди поняли, что память укрепляется не количеством фотографий, а переработкой опыта. Появилось правило: сначала прожить событие, потом его сохранить. Несколько лет действовал «час тишины»: фотографии нельзя было просматривать сразу после важного события.

Затем изменилась культура внимания. Детей учили, что все, попадающее в поле зрения, расходует когнитивный ресурс. Внимание перестали считать бесплатным, его научились экономить.

Последней реабилитировали скуку. В общественном транспорте исчезли экраны. Затем появились знаменитые «зоны внутренней работы» — пространства, где запрещалась музыка, реклама, уведомления и даже разговоры по телефону. Позже обязательные периоды ничем не заполненного времени появились в школах и университетах.

Право на внутреннюю работу стало юридическим понятием. В результате реформы каждый человек ежедневно получал гарантированный период, в течение которого ни одна цифровая система не имела права обращаться к нему без чрезвычайной причины. Историки позже назовут этот закон таким же переломным, каким когда-то стал восьмичасовой рабочий день.

Конечно, все, что я сейчас написала, — это допущение, сценариев у будущего больше, чем мы способны вообразить. Но про настоящее можно сказать точно: наш образ жизни во многом проспонсирован иллюзиями относительно того, как работает мозг.

Бродить без маршрута, смотреть в окно, пялиться в стену, водить палкой по песку — не потеря времени, а важнейший режим работы мозга.

Все, что вы смотрите, вас обучает. Мозг извлекает статистику из повторяющегося окружения — со временем часто увиденное начинает восприниматься как норма. Приглаженная лента перенастраивает точку отсчета, относительно которой вы оцениваете себя и свою жизнь.

Даже если вам кажется, что вы что-то проигнорировали, вы уже за это заплатили. Чтобы отбросить уведомление как неважное, мозгу приходится их обнаружить, оценить и подавить дальнейшую обработку. Поэтому «не открыл» не значит «не отвлекся».

Новости — плохой материал для составления картины мира. Мозг выделяет новое, редкое, эмоциональное и опасное, а новостная индустрия строится именно на этом.