А я тебя зову в музей, конечно. Колонка Антона Котенева

Мы осаждали клубы, надеясь пройти фильтр на входе. Теперь в другом месте то же самое: «Представляешь, мы не прошли фейсконтроль в «ГЭС‑2». Да, говорят, сегодня отказик. В другой раз полюбуетесь пятиэтажками Ханоя». Советую любоваться пятиэтажками Черемушек в натуре. Народ ломится в ДК «Кристалл» на смешариков — за десять лет между «Экспонатом» Сергея Шнурова и «Экспонатом» Мии Бойки искусство из секты на триста человек превратилось в религию.

Страшные куклы и вырезанные из фанеры завсегдатаи подземных переходов девяностых, буддийская живопись и царь-кокошник из 18 тысяч жемчужных бусин, цветы Прекрасной эпохи и ароматы Серебряного века, выставка про холод и выставка про сон, кубинские революционные плакаты и Рабиндранат Тагор — все такое вкусное, и везде надо отстоять очередь. Зачем стояли на «Выставку Ван Гога» без единой картины последнего? Она с переменным успехом воспроизводилась в разные годы, и не исключено, что где-то этот мультимедийный аттракцион показывают и сейчас.

В школе историк водил нас в Третьяковскую галерею и, перебивая экскурсовода, рассказывал про «Девочку с персиками»: «Я ведь не ошибусь, если скажу, что это написано очень звонко? Правильное ведь слово, да? В этой картине как будто выразительность берет верх над изобразительностью». В самом деле, великая картина, но она в Третьяковке висит всегда, зачем было двери ломать? Зачем обморожения, МЧС, полевая кухня? После «выставки Серова» музейный маркетинг позаимствовал у киношников слово «блокбастер» и принялся считать посетителей на манер бокс-офиса новинок проката. Серов — 485 тысяч, Айвазовский, Репин и Врубель — больше 300 тысяч каждая, Щукин — 350 тысяч, Морозовы — 385 тысяч. И это все не импорт, заметьте.

С 2012 года посещаемость московских музеев выросла больше чем в два раза. В карантин туда не пускали, и мы от отчаяния влились в сверхпопулярный флешмоб «Изоизоляция».

В нулевые слова «манеж», «галерея», «павильон» ассоциировались с ярмарками шуб и немножко меда, в десятые пошли биеннале, арт-­кластеры и хипстерская интеллигенция. Сегодня там проходит воскресный досуг офисных сотрудников. От них сейчас требуется «креативность», потому что все остальное отдадут ИИ, а менеджеры и сами рады поразвлечься в музее красивым и обсудить некрасивое. Достопочтенные матроны и деловые мужики с глазами-буравчиками, школьники с «Пушкинской картой» и пенсионеры из «Московского долголетия», зумерши в эйрподах и блестящие молодые люди в широких штанах — все спешат насладиться перформативностью, а где-то даже ольфакторностью. Последнее не просто аттракцион — индустрия старается быть инклюзивной и предлагать интересное в том числе незрячим.

Прошли времена, когда для того, чтобы здорово провести время на выходных, семейству было достаточно сладкой ваты в Парке Горького. Теперь родители пьют матчу под синими трубами, пока ребенок паяет радиоприемник и общается на морзянке. Мама проводит такой досуг по статье «полезное», потому что любительская радиосвязь в свете перебоев с интернетом кажется перспективным занятием. На ярмарке Cosmoscow все со всеми здороваются — туда едут, как когда-то в IKEA, подбирать что-то для квартиры, для дачи. Интерес к музеям подпитывается и чехардой отставок и назначений, вереницей ярких образов от Зельфиры Трегуловой до Елизаветы Лихачевой. Раньше человеком-блокбастером была только Ирина Антонова, а сейчас за неимением оригинала все читают про нее в «Палаццо Мадамы» Льва Данилкина.

Я и сам бывал в музеях. Не всегда этот опыт был вдохновляющим. Ребенком я посетил ГМИИ имени Пушкина. Экскурсовод сказал, что там много ненастоящего. И я подумал: «Если Давид фальшивый, то как я могу быть уверен, что клинописные таблички настоящие? Вдруг они тоже слепки?» С тех пор меня в музеях каждый раз накрывает это ощущение. «Хм, колонны, портики? Но если они такие древние и тысячи лет назад по ним бегали эфебы в сандаликах, то почему нынешним эфебам в кроссовках тоже разрешают бегать? Нет-нет, Херсонес Таврический, не убедил. Все это какая-то «постанова», а настоящую развалину точно упрятали бы в стеклянный футляр».

Любое здание мне кажется новоделом, любая картина — репродукцией. И кураторская индустрия не особо настаивает на обратном. Метафизика встречи с подлинником уступила место бесконечным «ожившим полотнам», онлайн-экскурсиям, тиражному искусству. Девелоперы вслух говорят, что если памятник архитектуры конструктивистский, значит самое ценное в нем — конструкция, ergo можно все сломать и построить заново. Лучше в цифровом формате, в мокапе на лендинге.

А при встрече с гарантированно настоящим я чувствую себя дураком. Нервно читаю экспликацию — вдруг без нее не увижу на картине самое важное. На увидеть времени не остается — спутники уже побежали в соседний зал, а без спутников по музеям не ходят, потому что это светская жизнь.

И еще беда: сейчас все выставки задумываются как образовательные проекты. На них столько всего написано словами, на стенах начертаны графики, карты, таблицы. Вот прям энциклопедия. И я там работаю мозгом, переживая, что плохо запомню иллюстративный материал. И что не останется оттиска в душе. Зачем я бреду по коммунальному аду Ильи Кабакова или по воссозданной современными левыми художниками квартире советского искусствоведа Михаила Лифшица? Что, Антон, погрузился в лор? Ну ладно, «Расписание выноса помойного ведра» прикольное.

Я недавно узнал, что множество остроумных и культурных людей вообще не читают книги и этого не стесняются. Говорят: «Я получаю информацию другим путем, например через общение». В то же время мне встречалось много кромешных идиотов с правилом «Читаю десять книг в месяц». При этом у них словарный запас меньше, чем у членов «Боко харам»*. Вот и искусство — оно тоже не развивает. Развлекает меньше, чем телефон. Оно не такое нарядное, как закат, и не такое политически правильное, как листовка. На него можно посмотреть в интернете и не платить за билет. Но я вместе со всеми все равно хожу смотреть и медитативно раскачиваюсь с пятки на носок в ожидании инсайта.

Московский концептуализм — это понты, там одни смыслы. Виктор Пивоваров — главный жрец этого дела. Книга устроена как экскурсия по его голове.

Экономист Дональд Томпсон анализирует арт-рынок: его тренды, бренды, скандалы и удачные имена. Акула Дэмиена Херста стоила бешеных денег потому, что ее создал нужный человек в нужный для мира момент.

Джон Бергер снял фильм для BBC и выпустил семь эссе, которых хватит, чтобы наладить оптику, даже если вы неофит. Три из них — без букв, одни картинки. Бергер объясняет, зачем музеи обманывают и откуда у классики такой пафос. Книге уже полвека, а читается, будто вчера написана.