От «Пятого акта» до «Психопатов»: новая глава Театра на Страстном

Сегодня Театр на Страстном — это не только сцена, но и место для неспешного культурного досуга. В фойе появился гастрономический буфет «Пятый акт» с качественным кофе и бутербродами. А также самобытная цветочная мастерская «Душистый горошек» и камерный букшоп с книгами и пластинками.

Театр обогатился и смыслово, и визуально. На первом и четвертом этажах теперь располагается выставочное пространство с регулярно обновляющимися экспозициями современных художников. Кругом — белые скатерти, бархат, зеркала. Грех не пропустить бокал-другой перед спектаклем. 

Но главное обновление связано, конечно, со сценой. В репертуаре театра появляются новые стоящие постановки. Например, спектакль «Психопаты» Федора Малышева с Виктором и Иваном Добронравовыми, Сергеем Гилевым, Дмитрием Ендальцевым, Денисом Самойловым, Иваном Федотовым и Виталием Довгалюком.

Есть то, что всегда звучит современно, не подвержено ни забвению, ни ветхости, — произведения Чехова. В очередной раз в этом убедиться можно, как раз посетив «Психопатов» в Театре на Страстном. Классика обретает новое звучание, еще раз доказывая, что современность лишь подчеркивает актуальность текстов, написанных в XIX веке.

Девять рассказов Антона Павловича вплетаются в канву ироничной будничной жизни лечебницы для «ненормальных», но голос автора не дает нам забыть, что «нормальных» не существует вовсе. Врач знакомит зрителя со своими пациентами, зачитывая истории болезни. Одна за другой идут истории людей, которых принято называть «маленькими», но каждый зритель не без улыбки или досады убеждается, что все это — про него, а раз все «маленькие», то и «больших» нет. Ощущение общности зрителя и героя наступает неизбежно, превращая происходящее на сцене в очень личное переживание.

Хочется отметить, как ловко собраны в один живой организм такие своенравные части, как бережное отношение к тексту, озорство, импровизация, смешные дурачества и визуальный минимализм. Актерский состав органично соединяет текст классика, современный юмор, живую пластику и натянутые нервы в сценах, где сквозь смех проступают слезы.

Масса маленьких деталей-жестов доставляет еще больше удовольствия при просмотре. Например, походка Червякова из «Смерти чиновника» напоминает походку другого знаменитого «маленького человека» — Акакия Акакиевича из экранизации Козинцева и Трауберга. Эта отсылка к фантасмагорическому миру трагической истории делает героя на сцене еще более надрывным и смешным.

Лаконичный антураж сцены, где больничная койка превращается в телегу, стол врача — в кабак, а вешалка становится тем самым местом, где буквально «висит» чеховское ружье, венчают колокола. Они то призывают героев радоваться простым вещам, то ввергают в ощущение собственной ничтожности и плачут по золоту души, разменянному на суету и пыль.

Само соседство измятой больничной койки, на которой человек то плачет, то смеется, мучимый своими демонами, и черных колоколов — отличная метафора русского человека и его души, так точно передаваемой пером Чехова и проживаемой актерами спектакля. Соседство нелепости и хрупкости, смеха и смерти — то, что не может оставить равнодушным. Потому что в этом и есть жизненная правда.

Несмотря на то что персонажи страдают, переживают и даже умирают, основной мотив спектакля остается светлым и жизнеутверждающим. Вопреки всей глупости, мелочности, страху и задетой гордости, со сцены мы чувствуем не злую сатиру, а человеколюбивую и добрую правду. Чехов любил своих героев, и персонажи спектакля вызывают то же чувство сопереживания и сердечной теплоты.

На протяжении всего действа зритель катается на русских горках, то заливаясь смехом, то слезами. А после долгих оваций люди расходятся задумчивые, но с улыбками на лицах. Если после спектакля в душе человека посветлело, это хороший знак. И значит, все в Театре на Страстном сложилось как надо.