«Я подхожу к написанию романа по-режиссерски»: интервью с писательницей и драматургом Надей Алексеевой

Надя Алексеева из тех авторов, чьи работы принято называть исповедальной прозой. В своих текстах Надя, как она сама признается, не ищет формы, а ищет большого сюжета и умело его обыгрывает, не отказываясь при этом от честности (а это дорогого стоит). Это Надино умение оценили и коллеги по цеху: дебютный роман «Полунощница» стал финалистом литературных премий «Лицей» и «Ясная Поляна» и вошел в шорт-лист «Большой книги», — и читатели: все та же «Полунощница» долгое время возглавляла книжные топы. Потом были «Белград», где история главной героини и ее мужа-релоканта переплеталась в тугой узел с любовной линией Антона Чехова и Ольги Книппер, и сборник пьес «Недиалог». «Москвичка» решила больше узнать о Надином методе: о ее героях, честности в описании эмоций и о важности открытого финала.

Надя Алексеева

Как вы думаете, почему современная литература чаще рассказывает не о событиях, а о последствиях? В какой момент читателю стало важнее, как случившееся отзывается внутри, чем то, что произошло?

Недавно узнала, что Томас Кук был женат 16 лет, а виделся с женой всего четыре раза. Интересно было бы прочесть ее мемуары. А если серьезно, думаю, литература движется по спирали. Приключенческий и детективный жанры, которыми зачитывались в XIX веке, снова набирают обороты. В сложные времена хочется легкости. И даже современные исповедальные тексты больше тяготеют к иронии. Сразу с названий — вспомните «Исповедь скучной тетки» Мари-Рене Лавуа или «До ее встречи со мной» моего любимого Джулиана Барнса.

А внутреннее стало важнее в доковидные времена — тогда мы еще не переживали глобальных потрясений и потому могли наконец заняться своими чувствами. Впрочем, я сейчас работаю над новым романом, изучаю Серебряный век и отмечаю схожие настроения. Так что самоисследование не ново, но по-прежнему актуально.

Что касается ваших героев: вы отождествляете себя с ними? И хватает ли вам лишь наблюдения или вы все пропускаете через собственный опыт?

Я не пишу в жанре автофикшен, но часто понимаю себя через героев: наделяю их своими заботами, потом справляюсь или не справляюсь вместе с ними. В «Полунощнице» или «Белграде» не стоит искать меня лишь в главных героях, я вмещаю миры всех действующих лиц.

По поводу наблюдения: я каждый раз говорю себе, что хватит и этого. Желательно онлайн. И каждый раз стараюсь узнать место действия своего романа, пережить как можно больше из того, что выпадет героям. Например, работая над «Полунощницей», я дважды ездила на Валаам, преодолевая штормы на Ладоге и все тяготы волонтерского житья (мое нытье в первой главе романа). Из Белграда я сбежала в Ялту, чтобы описать последние пять лет жизни Чехова на Белой даче. Поселилась по соседству — на Кирова — и каждый день ходила в дом-музей как на работу. Или ездила в Гурзуф — на чеховскую дачу, или в Гаспру, где Чехов навещал Толстого, или в Ореанду — по местам из «Дамы с собачкой». Я подхожу к написанию романа по-режиссерски. Мне важно, какого цвета земля в моих романных локациях, какой там свет, чем пахнет, какие птицы кружат. А что до чувств и состояний — я всегда отдаю героям свое, этакая плата кровью за достоверность.

Что насчет душевной боли? Это такая штука, в которой легко утонуть и начать романтизировать страдания героя. Нужно ли этим заниматься?

Нет. По крайней мере, я для себя выбрала другой путь. В «Полунощнице» полромана про интернат для инвалидов на Валааме. Но эту историю я рассказываю от лица влюбленного подростка, сына одного из ветеранов. Он видит боль и в то же время бегает на свидания, удит рыбу и чувствует себя хозяином острова.

Ваш стиль — писать об эмоциях честно. Как не свалиться в эмоциональный эксгибиционизм? Где начинается его граница?

Для меня граница проходит по Станиславскому. Предпочитаю вживаться в своего героя и быть им, пока пишу его сцену. Иногда это бывает особенно нагло. Например, по Станиславскому я вживалась в образ самого Чехова в романе «Белград». Я читала переписку Антона Павловича, изучала, что он ел, в котором часу пил кофе, его медицинскую карту, отношения с сестрой. Ну а дальше все зависит от художественной задачи. Для меня интересен баланс чувств и действий. Переживания, которые не выбалтываются, а проживаются через движение, диалоги, абсурд, пейзажи, символы.

Надя Алексеева

Как вы думаете, почему современный текст отказывается от «исцеления» как от счастливого финала? Может ли литература предлагать не выход, а понимание?

От хеппи-энда еще Чехов отказался. И Толстой, и Достоевский. Не считаю счастливым финал «Вишневого сада» или «Войны и мира», где Пьер вскоре должен стать декабристом. Классики раздавали всем по заслугам, и я полагаю, что герой в художественном произведении уже рождается вместе со своим финалом. Если финал открытый, то автор приглашает читателя к сотворчеству, не лишает его радости вместе увидеть героя завершенным. А что до исцеления, то в «Полунощнице» и «Белграде» оно есть: это глубоко внутреннее осознание своих ошибок и выбор дальнейшего пути. Думаю, это и есть исцеление для современного человека. Понять, куда идешь.

Давайте остановимся на «Полунощнице». Жанр этого романа сложно определить однозначно: это и психологическая драма, и мистический триллер, и социальная притча. Это сознательное смешение? Считаете ли вы, что будущее серьезной прозы за такими гибридными формами, которые отказываются от строгой жанровой принадлежности ради большей выразительности?

У Тинторетто на двери была табличка: «Рисунок как у Тициана, колорит как у Микеланджело». А я в «Полунощнице» жанры все-таки не смешивала. На мой взгляд, большой роман способен вместить в себя все жанры, как и жизнь. И в этом его ценность.

Вы пишете не только прозу, но и пьесы. Что дает вам формат сцены, чего не может дать художественная литература?

Чехов говорил, что проза — жена, а драматургия — любовница. У меня не так, ну или мои давно знакомы и ходят друг к другу на чай. Театр дает мне прожить состояния максимального напряжения между героями. Зачастую у меня на сцене двое, они в остром конфликте, из которого нет выхода, но есть нежность. Например, двое случайных попутчиков, один из которых влюблен до безумия, а второй, как выясняется, просто коротает время до своей остановки. Я пишу живую речь на слух и, наверное, в прошлой жизни была музыкантом: и артисты на сцене, и театральный критик, доцент школы-студии МХАТ Павел Руднев, отмечают летучесть моих диалогов.

Есть такая штука: муж-писатель — горе в семье. И правда, когда человек садится за произведение, сюжет может его полностью поглотить. От мужчин не ждут серьезной вовлеченности в семейные процессы. А как обстоят дела у женщин? Тяжело ли быть писательницей и хорошей женой?

Тяжело. Но в быту я разрешила себе быть неидеальной. А муж, спасибо ему, всегда поддерживает мое творчество и все еще ест мои омлеты на скорую руку.

Что или кто вдохновляет вас на творчество?

Кот. В моем канале его знают как «Соавтор». Приезжаю после книжных фестивалей и уже в лифте (забыв, на каком этаже живу) улыбаюсь тому, что он выскочит встречать. Когда пишу, а пишу я дома, он всегда где-то под боком. Ну и глобально вдохновляют люди, с которыми случаются потрясающие истории. Новые места. Вокруг столько всего, что я еще не знаю.

Фото: из личного архива