В Малом театре состоялась премьера пластической драмы «Песочный человек» — режиссерский дебют на этой сцене Леши Кота. Откровенный рассказ балетмейстера о работе над постановкой, личных переживаниях, подтолкнувших к этому проекту, и взгляде на искусство танца как на разговор с миром — в интервью «Москвичке».
:quality(85)/https://cdn.moskvichka.ru/7a9cc4cfca5743d8_3__1_.JPG)
В «Песочном человеке» вы показываете историю безумия молодого человека, травмированного детским страхом. А если заглянуть за контекст, о чем эта постановка прежде всего? И в чем ее актуальность сегодня?
Это спектакль о том, что между реальностью и иллюзией тонкая грань. Материал идеально ложится на сегодняшнюю реальность.
Когда я думал о том, кто же такой Песочный человек, главным референсом для меня стала скульптура Михаила Шемякина «Дети — жертвы пороков взрослых». Помните, там есть фигура, изображающая наркоманию, — улыбающийся дедушка со шприцем? Для меня это Люцифер, который дружелюбно предлагает то, что тебя убьет. Сегодня у нас масса способов раскрасить собственную реальность: гаджеты, искусственный интеллект, социальные медиа, разные инструменты, которые могут идеализировать мир. Но возникает вопрос: а что из этого действительно моя реальность? В этом и есть актуальность.
Одна из героинь говорит в конце: «Идеальный мир — это там, где нет выбора». С этим можно и нужно спорить. Наш герой Натанаэль, в отличие от типичных романтических персонажей, не борется с ветряными мельницами, не сражается на дуэлях, его позиция терпящая: «Нам стоит покориться». И это приводит к трагическому финалу, когда он наконец не соглашается больше терпеть. Вот такой кривой, странный, деструктивный способ освободиться. Он понимает, что отравил все вокруг своим безумием, и, исчезая, дает близким шанс стать счастливыми.
Моя бабушка была балериной и до 82 лет оставалась в абсолютном уме, но последние два года из-за деменции стали испытанием. Она смотрела на меня трезвым взглядом и говорила: «Ты считаешь, что я дура!». Натанаэль бьется в этой же агонии: «Вы меня не слышите!». Сегодня мы бы повели его к психологу или психиатру, но тогда этих инструментов не было. Мне этот герой хоть и понятен, но по-человечески не близок, однако, как режиссер, я не делаю готовых выводов. Я лишь задаю вопросы, на которые каждый зритель должен ответить сам.
Мне хотелось навести на мысли о коммуникации с миром, о взрослости, о том, что сегодня можно назвать настоящим. И еще — о доверии к себе, об умении искать и развивать чувственность, чтобы видеть свет. Об умении делать внутренний выбор. В этом я вижу основной месседж.
:quality(85)/https://cdn.moskvichka.ru/352aad81616b4da8_4__________________________-.jpg)
Фото на поклонах пластической драмы «Песочный человек»
У вас не было желания поменять исход драмы и оставить Натанаэля в живых?
Мы думали об этом, конечно, любой человек подсознательно ищет в каждой истории хэппи-энд. Но в какой-то момент персонаж начинает жить своей жизнью. Ты понимаешь: он не мог по-другому. И возможно, финал — это единственное место в произведении, где герой проявил сострадание к тем, кого любит.
К тому же наш спектакль устроен по принципу рондо: он заканчивается ровно так же, как и начинается. Мы предлагаем зрителю подумать о том, что ждет его за гранью жизни, будет ли шанс прожить ее заново, исправив ошибки прошлого.
Какую реакцию аудитории на «Песочного человека» вы хотели бы увидеть?
Мне кажется, эффект должен быть долгоиграющим. Я не жду обратную связь сразу. Обычно люди пишут свои выводы гораздо позже. После премьерных показов многие выходили в таком состоянии, что ты не понимаешь: суперкруто или не тронуло совсем? А через неделю приходят сообщения: «Я долго думала». И вот такая реакция для меня очень ценна. Значит, спектакль продолжает жить внутри человека.
Наверное, моему эгоцентричному, такому обломовскому «я» хотелось бы сиюминутного признания. Но другая часть меня, ищущая и пылкая, хочет именно второго: чтобы зритель думал.
:quality(85)/https://cdn.moskvichka.ru/b213a7cbc5b14303_5___________-________________-.jpg)
Фото с пластической драмы «Песочный человек»
Вы обратились к «Песочному человеку» после ухода бабушки, который очень сильно на вас повлиял. Почему вам показалось важным превратить это переживание в спектакль?
Эстетика мрачного привлекала меня давно. Я очень люблю работы Эдварда Гори и Стивена Макки, творчество Сокурова. Вероятно, эта тяга к жуткому — что-то бессознательное из детства. Увидев мрачное, в моменте чувствуешь опасность, но понимаешь, что все понарошку, и приходит облегчение. Когда я работал во МХАТе им. Горького с режиссером Сергеем Десницким, мы ставили Чехова. В финальной сцене похорон была огромная гора лилий на фоне людей в черном. Это меня тронуло и отложилось в памяти.
А потом не стало моей бабушки. Я обычно не рассказываю об этом в интервью, тема деликатная. Но я полностью организовал ее похороны как проект. Возможно, это был мой способ справиться со стрессом.
В церкви, где ее отпевали, — белые стены, дым ладана, контровой свет из арочной двери, эвкалиптовые венки и белые пионы, залетающий майский тополиный пух. Это было трагично, пугающе и вместе с тем красиво. Тогда в моменте я понял, что нам, живым, нужны подобные ритуалы для осознания, что теперь жизнь пойдет иначе, а смерть — часть ее цикла.
А в Малом театре у нас идет регулярный танцевальный тренинг. Два года назад Юрий Мефодьевич Соломин, увидев, как актеры импровизируют и вкладывают в движение свои переживания, поддержал идею пластического эскиза. И все совпало: чувственность в исполнении артистов и мое внутреннее состояние. Раньше мне говорили, что режиссер должен брать ту тему, которая у него болит, а у меня ничего не болело, я, как хореограф, шел от формы. А тут понял: вот это болит.
Прежде я панически боялся смерти, с детства. Но после ухода бабушки и работы над Гофманом этот страх определенно ушел. Для меня этот спектакль стал личным освобождением и разрешением внутренних вопросов. Хотя до конца я этого еще не осознал, потому что выпуск, признаюсь, для меня был непростым.
:quality(85)/https://cdn.moskvichka.ru/1d615afb126d4522_6__________-_______________.jpg)
Фото с пластической драмы «Песочный человек»
А что было самым сложным в подготовке? Как долго вы репетировали?
Самое сложное — сроки и инсценировка. Изначально был эскиз, который мы спокойно делали около четырех месяцев. А работу над инсценировкой с Володей Петрухиным мы начали еще за год до этого. Когда в апреле этого года мы успешно сдали эскиз худсовету, время стремительно понеслось.
К тому моменту я точно понимал, какая картинка мне нужна, и вклиниться в мой процесс со своим креативом было сложно всем. Но мне приходилось буквально останавливать поиск и говорить: «Мне нужно только так». Наверное, сложнее всего со мной было художнику Асе Звягиной. Времени на мягкость и лирику уже не было, премьера приближалась, нужно было собирать все воедино.
Но у меня команда мечты: все талантливые, с горящими глазами. Для меня это был опыт доверия людям. С движением и музыкой было проще: это то, с чем я работаю ежедневно, а с композитором Пашей Жуковым мы старые друзья. Суть наших общих бесед про поздний романтизм вошла в финальную партитуру спектакля.
Нам удалось создать творческую и здоровую атмосферу, где каждый смог раскрыться. Мы справились, и это наша общая победа.
«Песочный человек» поставлен в жанре пластической драмы. Что в спектакле первичнее: движение или слово?
Мне очень хотелось вывести жест и пластику из обслуживающей функции. Хореография — это прежде всего образы, коннотация, отличный инструмент путешествовать между рациональным и иррациональным мирами, между трезвостью и сумасшествием. По мере того как герой уходит от реального мира к оптической иллюзии, танца в спектакле становится больше. И чем ярче и красочнее становится иллюзия, тем более хрупким и уязвимым предстает реальный мир.
Мы работали с текстом так же, как с хореографией, — через принцип коллажности. Где-то слова только вырисовываются, где-то повторяются, где-то распадаются. Все фразы Олимпии, например, написаны искусственным интеллектом. Для нас это было важное исследование — про живое и неживое, настоящее и искусственное.
:quality(85)/https://cdn.moskvichka.ru/fceeb40624ad42db_2___________-________________.jpeg)
Как вы выстраивали работу с артистами в такой эмоционально сложной постановке?
Работа с актерами была абсолютно соавторская. Каждый жест, каждая вариация были собраны на индивидуальности и физических возможностях отдельных актеров.
Стартом композиции всегда была фраза: «А как это чувствует твой герой? На что это похоже? Давай попробуем поиграть с контрастом». Мне очень повезло с актерским составом: все охотно шли на эксперимент. Главное, что никто не стеснялся меня спросить: «А что конкретно ты имеешь в виду?».
Язык хореографа и режиссера часто разнится в терминологии, поэтому приходилось искать зону, где понятно всем. И нам стало ясно, что нужно все пробовать, практиковать, это работает лучше, чем просто теория, анализ и оценка. Анализ — это доведение до совершенства в деталях, а проба и эксперимент — наше все.
Это ваш режиссерский дебют в Малом театре. Будут ли еще постановки вашего авторства?
Я штатный балетмейстер-постановщик Малого театра. Первой моей балетмейстерской работой здесь была «Кроткая» Виктора Крамера, потом были и другие работы. Но в качестве режиссера это действительно мой дебют.
Надеюсь, это только начало. Я открыт к предложениям, с радостью включусь, если они будут. Идеи есть: хочу развивать жанр пластической драмы, мне нравится сюрреализм, нравится работать с драматическими актерами. С профессиональными танцовщиками я часто работаю в рамках крупных хореографических постановок или стадионных шоу. Театр совершенно другая энергия, другая степень включения в переживание. Учитывая особенность психофизики исполнителей, это всегда вызов, а я люблю приключения.
Летом я буду ставить крупное шоу в Краснодаре, рабочее название — «Сердце Краснодара», а осенью меня зовут поработать режиссером по пластике в театральной постановке в Санкт-Петербурге.
:quality(85)/https://cdn.moskvichka.ru/43367e674950428b_1_________________-________.JPG)
Есть ли у вас профессиональные мечты? К каким темам и жанрам вы хотели бы еще обратиться
Около двадцати лет я ставлю и преподаю хореографию. Но так было не всегда, раньше я только танцевал сам. Было много кастингов, мне часто говорили: «Для нас вы высокий», «Для нас вы молодо выглядите», «Для нас вы слишком яркий». Было много огорчений. В какой-то момент я сел и подумал: что для меня танец? А танец для меня — это общение, коммуникация с миром. Я начал искать этот способ. Безусловно, говорить поначалу было страшно, но молчать — страшнее.
Сегодня я продолжаю искать эти способы: кино, театр, шоу. Я все это очень люблю.
Фото: Дарья Воробьева, Слава Новиков, Евгений Люлюкин, Шимонаева Надежда