Владимир Данай: «Театр должен происходить здесь и сейчас»

Классика всегда актуальна, но «Игрок» мне показался интересным еще и потому, что к нему меньше обращаются. В основном ставят «Братьев Карамазовых», «Идиота». Сначала у меня даже крутился в голове роман «Бесы», но потом возникла идея все-таки поставить «Игрока» — захотелось перечитать его и пожить с автором в этом романе.  

Название «Игрок» и биография Достоевского сразу же относят нас к мыслям о рулетке. Но я думаю, Федор Михайлович писал все-таки не совсем об этом, а скорее о состоянии азарта и зависимости человека от него. И вот это показалось мне интересным — идти в эту сторону. 

О рабстве человека, в которое его загоняет страсть. Нами овладевают разные страсти. Священное Писание говорит о том, что это плохо. Когда читаешь, например, труды монахов, становится ясно, что именно через ограничения они обретают свободу. Но с другой стороны, если нет страсти в жизни, получается, как будто бы нет и самой жизни. И важно найти эту меру увлечения, не перегибать палку. Но может быть, это никогда и не получается. 

И встают вопросы, которые требуют выбора: что делать с этой страстью? Как соединить ее и жизнь и понять, это плохо или хорошо? Как к этому вообще относиться? Может быть, это и хорошо, что человек что-то ищет. Мы говорим, что у нас много виртуальных вещей, мы становимся иногда зависимы, и это проблема. А может быть, нет? Может, кто-то придумал, что это проблема, а для кого-то это, наоборот, спасение от проблем? Где граница между нормой и отклонением и кто эту норму установил? В спектакле мы больше задаем все эти вопросы, чем находим на них ответы. 

Он находится в своем мире, создает другую, виртуальную реальность. Там он может что-то выигрывать, что-то проигрывать, у него есть свои переживания. И в виртуальном мире он чувствует свободу — ему там комфортнее, чем в реальности. Этот мир и становится его реальностью. 

Когда мы говорим о подобном эскапизме, возникает желание провести параллель с современностью: мы тоже зачастую совершаем побег в виртуальный мир тех же соцсетей, повсеместно растет зависимость от цифровых технологий и гаджетов. Вы хотели бы, чтобы зритель увидел такую связь?

Мне бы, конечно, хотелось, чтобы возникли какие-то подобные мысли. Но люди разные, у каждого свои триггеры, воспитание, жизненный опыт. И в книге или спектакле каждый человек находит свой интерес, где-то его жизнь пересекается с тем, что он читает или смотрит.

Мне кажется, не нужно забивать гвозди под одну конкретную трактовку. Я хотел бы оставить воздух для зрительского восприятия. Мне кажется, театр — это искусство диалога: мы его начинаем, а зритель подхватывает и продолжает, но уже в себе. 

Это одна из тем «Игрока». Мы каким-то образом ее выражаем, оставаясь в рамках драматического искусства. Но конечно, там есть и другая грань — взаимоотношения между мужчиной и женщиной. Отношения Алексея Ивановича и Полины тоже игра и форма зависимости. Есть тема обиды и возникающей мести со стороны бабульки по отношению к своему племяннику. Может быть, судьба ее иногда наказывает за это. Она сама осознает, что это была гордыня, задетое самолюбие.

Как в казино тебя затягивает, ты хочешь отыграться, так иногда и в отношениях ты хочешь остаться правым, хочешь отыграться. И чем больше ты этого хочешь, тем больше тебя затягивают эти отношения. И ты не можешь понять, где нужно остановиться: может быть, они уже исчерпались, но ты продолжаешь в это играть.

Да, мне показалось, что лучше сделать так. Спектакль называется «Игрок», действие происходит в Рулетенбурге, но сцен игры в рулетку здесь нет, хотя ее имеют в виду, про нее много разговоров. Это не документальный текст, все вымышлено. Это все тоже некая игра — с художественным воображением: наша зрительская фантазия достраивает детали. Дать место воображению лучше, чем прямо показать.

На репетициях мы разбираем текст, потом пробуем выходить с ним на сцену. Что-то оговариваем, пытаемся примерить это на себя, представить, найти в себе нужные качества. Необязательно убивать старушку, но что-то такое в себе найти, наверное, возможно. 

Роман написан от первого лица, а мне этого не хотелось. И когда я делал инсценировку, понял, что хочу дать объектив, через который можно посмотреть на эту историю. Хочется рассказывать историю глазами разных героев. 

Мне кажется, я почувствовал это еще в Щепкинском училище. У нас были самостоятельные работы — я и сам делал, и однокурсникам помогал как режиссер. А потом я поработал в театре артистом, получил опыт съемок в кино и поступил в ГИТИС на режиссера, в мастерскую Женовача. После этого занимаюсь режиссурой.

Наверное, желание быть режиссером ощущается, когда вступаешь в какой-то диалог, а может быть, и в спор на площадке: хочется как-то по-другому. Смотришь — и возникает несогласие. Эфрос называл это «диалог с театром». 

Мне кажется, да, я как будто чувствую актерскую природу. У меня есть ощущение, что я могу что-то подсказать, как-то направить, что на одном языке говорим. И в конце концов, если времени нет на объяснения, можно самому выйти на сцену и показать.

Сначала я не хотел, а сейчас думаю, что, наверное, было бы интересно поучаствовать с другой стороны. По-моему, роль вообще может быть любой, тем более в сегодняшнем театре. Конечно, есть какие-то названия и мировые роли, например Гамлет. Наверное, это интересно. Я бы согласился сыграть. Очень сложно со временем, но если это действительно достойный материал, можно было бы освободить время под репетиции.

На курсе Женовач тоже призывал к тому, чтобы побыть в роли артиста. Проще работать с артистами, если в их шкуре побудешь. Иногда это помогает найти способ существования или сценическую правду. Мне кажется, со временем в театре она меняется, причем, возможно, быстро: каждые пять – десять лет происходит какое-то изменение. Сейчас артисты по-другому играют, существуют на сцене, чем 15 или 40 лет назад.

Одна вещь остается неизменной: театр должен происходить здесь и сейчас и в нем должно быть чувство правды. Театр — это условность, но зритель должен поверить в эту условность, войти в игру. Сегодня особенно важна доверительная интонация: если появляется хоть немного наигрыша, иллюзия разрушается и зрителя уже сложно вернуть. Это доверие возникает через артистов, через их существование и игру.

Это почти невозможно объяснить, просто есть какое-то чутье. Вот Островский. Мы сейчас читаем его пьесы и думаем, какая необычная там лексика. А ведь тогда это был современный язык: он слышал, как люди говорят, записывал фразы, словечки, обороты, а потом пытался поймать тон, мелодию языка. Мне кажется, в этом и есть секрет — услышать речь своего времени и поймать ее интонацию.

Она может быть даже абсурдной. В каких-то спектаклях Васильев, например, ставил точки нелогично, использовал знаки препинания вне логики текста — и вдруг это сработало. Зрители с интересом и радостью в это окунались.

«Игрок» — ваш второй спектакль в Малом театре, ранее была «Защита Лужина». Вы довольны судьбой той постановки? 

Да, очень. Нам с художником очень нравится, и артистам вроде бы радостно играть. Да и зрители довольны — говорят, раскупили все билеты до января. Мне вообще очень нравится в Малом театре. Здесь невероятные артисты: есть школа, и она действительно мощная. Плюс здесь работают суперпрофессионалы: мастерские по изготовлению декораций, бутафорский цех, пошивочный цех. Мегамастера невероятные.

Премьера «Игрока» практически совпала еще с премьерой «Войны и мира», которую я поставил в новосибирском театре «Глобус». Так произошло случайно: стали смещаться сроки выпусков, и в итоге они совпали. Прошла премьера там, и через 20 дней была сдача спектакля здесь, в Москве.

Это было не просто сложно — это был ад. Я репетировал здесь, улетал туда, там репетировал, прилетал снова. Плюс перелет, дорога до самолета, задержки рейса, разница во времени. И так весь репетиционный процесс. 

Когда выпустил две премьеры и вдруг все закончилось, я не очень понимал, что делать дальше. Рабочий процесс идет по инерции, будто шар катится, и его резко остановить невозможно. Надо плавно. В этот момент я переключился на другую работу.

Я вообще не то чтобы много отдыхаю. У меня это скорее происходит спонтанно: нет такого, что если поработали — значит, после обязательно надо отдохнуть. Меня работа сама по себе заряжает. Это не нудная, не нелюбимая работа, наоборот, после нее все равно хочется сделать что-то еще.