Виолончелист Александр Рамм: «Я никогда не строил карьеру специально»

Причин, конечно, целый комплекс. Как и у многих людей моего поколения (я рос в 90-е), у меня были определенные представления о жизни на Западе. О том, как обязательно нужно стремиться туда уехать. Проучившись семь лет в музыкальной школе и четыре курса в колледже, прежде чем поступать в консерваторию, я съездил в США — сдавал экзамены в весьма известные и серьезные учреждения: Кёртисовский институт музыки в Филадельфии, Консерваторию Новой Англии в Бостоне, Джульярдскую школу на Манхэттене и Манхэттенскую музыкальную школу тоже в Нью-Йорке. Я всюду прошел по конкурсу, но какой-то ангел мне в мои 18 лет нашептал, что нужно обязательно поступить в Московскую консерваторию к великому профессору Наталье Николаевне Шаховской. И я послушался этого совета и своего внутреннего голоса. До сих пор считаю, что это был абсолютно правильный выбор, потому что все, что я умею, я умею благодаря моим учителям.

Наталья Николаевна Шаховская вцепилась в меня мертвой хваткой! (Улыбается.) Это советская школа: люди старой закваски относились к ученикам своим как к своим детям или внукам и спуску не давали. Она мне три года просто дышать не давала! (Улыбается.) Но именно благодаря этой муштре я и настроил свои уши на стремление к совершенству. Как говорится, не бойтесь совершенства, вам его все равно не достичь, но это не значит, что не нужно к нему стремиться. То есть планка благодаря Наталье Николаевне была задана высочайшая.

Да, уже будучи относительно взрослым человеком, после окончания Московской консерватории, я поехал в Берлин к не менее великому профессору Францу Хельмерсону. И там уже на эту базу, которую я получил в России, я нанизал, так сказать, европейский взгляд на музыку. И тогда же, побывав в Европе уже не туристом, я смог составить свое представление о жизни на Западе: везде свои проблемы, нигде трава не зеленее. А мне к тому же все-таки хотелось чувствовать себя своим. И я абсолютно осознанно уже второй раз выбрал жизнь в России. Я завершил обучение в аспирантуре, вернулся домой и стал заниматься любимым делом максимально добросовестно. Я никогда не делал ничего для карьеры специально, все, что в этом плане со мной происходило, происходило будто само собой.

Со стороны всегда кажется, что чей-то путь устлан лепестками роз. Но это абсолютно не так. И поражения были, и шишек я набил достаточно. Плюс важно понимать: в нашей сфере заметить тебя как музыканта должны уже лет в 12–15, я же стал заметен, когда мне исполнилось 24! И это поздно! Но я этому рад: развитие без больших трамплинов позволяет развиваться постепенно и сохранить… психику! Потому что не многие юные музыканты выдерживают свалившееся на них в юном возрасте количество концертов: они ездят с готовым репертуаром, а развиваться перестают. И не многие, к сожалению, могут понять, что нужно продолжать работать, а не почивать на лаврах ранней славы. Всегда должно оставаться место поискам и сомнениям.

Именно так. Мне недавно на уроке со студентом в связи с мыслями о погоне за совершенством пришла в голову аналогия, точнее, вспомнилась интересная философская полузадачка-полубайка про Ахиллеса, который никогда не догонит черепаху, хотя и будет максимально близок. В моем случае долго было именно так. Никогда у меня, кроме Всероссийского музыкального конкурса, ни на каких международных конкурсах не было первых премий. Я всегда выходил в финал, но никогда не завоевывал первое место. И это меня абсолютно никак не деморализовало, наоборот, появлялось еще большее стремление совершенствоваться! Я понимал, что мне чего-то не хватало, и искал.

Я благодарен профессорам, от которых получил массу полезных и мудрых уроков. Помню, профессор Хельмерсон рассказывал мне, как он получил вторую премию на конкурсе в Женеве и к нему подошел именитый член жюри и сказал: «Франц, ты молодец, такие-то и такие сильные стороны — и есть вот такие слабости, обрати на них внимание». И вместо того чтобы обидеться, расстроиться, Хельмерсон потратил следующие пять лет на то, чтобы свои недостатки превратить в достоинства. И я воспринял этот рассказ как руководство к действию.

Я стараюсь никогда не останавливаться на достигнутом. И комфортнее всего мне это делать на родине — среди единомышленников и рядом с моей замечательной семьей. Близкие — это мое вдохновение.

Лет 10 назад я бы сказал, что да, но с тех пор у меня накопился определенный жизненный и концертный опыт. Сейчас я считаю, что какой человек в жизни, так он и играет. Поэтому самое главное — быть искренним в своих идеях и убедительным, то есть искренне рассказывать какую-то историю посредством музыки. Но эта история не берется откуда-то из вакуума: музыкант со сцены транслирует в первую очередь свой жизненный опыт. Ведь что такое музыка, которую мы играем? Это музыка, которую написали великие композиторы много лет назад, она прошла проверку временем, ее любят и с удовольствием по-прежнему слушают. Но именно я как исполнитель оживляю этот нотный текст. Да, можно загрузить великую партитуру в искусственный интеллект, он «сыграет» — но разве это будет музыка? Нет! Музыка звучит благодаря тому, что живой человек ее пропускает через себя.

И готов повторить это снова! Более того, чем больше жизненного опыта, чем больше приобретений и потерь, тем богаче музыка, которой ты делишься. Дмитрий Дмитриевич Шостакович пережил в своей жизни очень-очень многое, его Второй виолончельный концерт был написан в последние годы жизни, и в него вложен весь жизненный опыт… Я выучил этот концерт, когда мне было 20 лет, но что-то понимать и транслировать что-то по-настоящему глубокое этой музыкой я смог только тогда, когда сам накопил определенный жизненный опыт.

А в первых альбомах «Металлики» действительно можно услышать влияние барокко, которое привнес их тогдашний басист, — он увлекался этой музыкой: Бах, Вивальди, Монтеверди... А в юности на меня огромное влияние оказали и «Металлика», и «Пинк Флойд», и Queen с Фредди Меркьюри — это любимая группа моей мамы.

Но это тренд не последних лет: я с 2011–2012 годов много езжу по стране с концертами — от Калининграда до Камчатки — и вижу, что публика молодеет. А вот в Европе, кстати, по-прежнему концерты классической музыки популярны в основном у взрослой публики.

Такой менталитет: духовная пища не менее важна, чем хлеб насущный. Во время локдауна в Европе музыканты и публика сидели друг без друга по домам полтора года, а нас закрыли максимум на четыре месяца, потому что люди, принимающие решения, понимали: психологическое здоровье важнее. Бывало, играли и по два концерта за вечер, чтобы все желающие могли прийти послушать. Потому что музыка — это живое искусство.

Вдохновляет и дает сил! Я очень вовлеченный родитель, мне все интересно, мне нравится, как дети растут и меняются, ведь в каждом возрасте свои прелести. Сейчас моему старшему мальчику десять лет — а я себя очень хорошо помню в десять. И его детство помогает мне вспомнить свое и понять его желания, мотивацию, а это, в свою очередь, помогает выстроить с ним диалог и найти к нему подход. Ведь наши дети — это… абсолютно другие люди. Мы создаем оболочку, но характер-то присылают абсолютно случайным образом. Как сказал Цискаридзе, дать детям можно только любовь и образование, а все остальное заложено изначально. Твой ребенок — это отдельная личность, и с ней безумно интересно знакомиться: знакомиться с незнакомцем, который тебе родной человек. Это мотивирует, это вдохновляет!

Я на самом деле много думал о том, должна ли вообще быть какая-то мечта… И пришел к выводу, что жить надо не будущим и не прошлым, а настоящим. Жить и наслаждаться. То, где я сейчас нахожусь, я об этом даже мечтать не мог! И теперь тоже не хочу почивать на лаврах — хочу идти дальше, хочу продолжать со всей добросовестностью, со всем вовлечением заниматься профессией и семьей. И не сильно задумываться о будущем.

Я не организатор фестивалей, я получаю приглашения и с радостью их принимаю. И наслаждаюсь этой востребованностью, учитывая, что в иерархии музыкальных инструментов виолончель, и то благодаря титаническим усилиям Мстислава Ростроповича, занимает третье место. В первую очередь люди идут на оперу, затем — на рояль и скрипку. Виолончель достаточно нишевый инструмент. И в этой нише у меня получается быть счастливым.