Художник и куратор Дмитрий Хворостов из тех людей, кого можно было бы назвать неудобными, но с чьим мнением приходится считаться, поскольку поля смыслов, что они формируют вокруг себя, порождают новые метафизические горизонты, к которым невольно тянешься. Особенно если ты, как, скажем, художники и визионеры обратной стороны оттепели или шуты и трикстеры уленшпигелианы, не чужд хождению по грани и заглядыванию в бездну. Специально для «Москвички» Гордей Петрик поговорил с Дмитрием Хворостовым о правых и левых, исторических и актуальных, временных и вечных — авторах, проектах и ценностях. В общем, обо всем, что могло бы составить очередной конец истории искусства.
:quality(85)/https://cdn.moskvichka.ru/74d339afd936492e__________.jpg)
Дмитрий Хворостов
Глядя на твою биографию, создается впечатление, что ты противоречивая фигура, не лишенная, однако, эклектичной цельности. Ты окончил философский факультет РГГУ и какое-то время разделял традиционалистские взгляды, затем был институт современного искусства «База» и «левый поворот», после — кураторская деятельность, околоконцептуалистские работы, дружба с художником Яном Гинзбургом и, наконец, курирование выставочных проектов Центра Вознесенского. Можешь рассказать, как во время этого пути преломлялись твои взгляды, менялась твоя личность?
После философского факультета я стал интересоваться современным искусством как территорией концептуального творчества. Поскольку я довольно фрагментарно представлял себе эту область, не понимал ни институционального, ни исторического контекста, я первым делом решил продолжить образование и поступил в «Базу».
Мои интересы в искусстве развивались хаотично. На первых этапах я был всеяден, много экспериментировал, искренне увлекался теорией, и я очень благодарен всем, кто меня тогда поддерживал, давал советы. Что касается непосредственно «Базы», скажу так: тот, кто хочет, отовсюду извлечет пользу. Я у своих наставников научился многому, хотя и совсем не тому, что они преподавали или думали, что преподают.
Своим же посвящением в искусство я привык назначать серию полученных еще в юности впечатлений, когда я столкнулся с людьми, которые искусно владеют речью. Подлинно художественной речью — суггестивной, артистической — обладают единицы. Например, речь Евгения Головина — это мифопоэтическая атака высочайшего уровня. Оказавшись под влиянием этой речи, понимаешь, что язык создан именно для такого рода воздействий, а не для выяснения отношений и прочей коммуникативной прагматики. Схожим эффектом обладает речь Алексея Беляева-Гинтовта. Может показаться, что она избыточна, но в действительности она архитектурна или даже архитектонична. Хотя я не владею этим искусством, мне кажется, я все-таки имею вкус к подобным вещам и поэтому в своих проектах и исследованиях опираюсь на перформативность речи и заложенную в языке мощь мифотворчества и мифопосредничества.
:quality(85)/https://cdn.moskvichka.ru/3ace29a63fda45e2_DPP_002.JPG)
«Закрытая рыбная выставка» в Центре Вознесенского
То, что ты описываешь, в плане языковой эквилибристики близко собственно концептуалистам. То, как строится текст у Головина, легко сопоставить и с Пепперштейном, и с Альбертом, и с Ануфриевым, и с Монастырским. При этом одни — традиционалисты, а другие, по сути, антитрадиционалисты. Насколько вообще устойчивы эти категории? Разве сейчас традиционалистская и постмодернистская философия — это не одно и то же?
Ты очень точно сформулировал вопрос. Безусловно, традиционализмы и постмодернизмы могут выступать как очень близкие вещи при определенном рассмотрении. Но чтобы увидеть связь между этими установками, необходимо понять постмодерн радикально. Если претензия на исключительную власть в обществе со стороны рацио, какой-либо этической системы или политической онтологии обнуляется, неминуемо происходит освобождение всех отмененных ранее философских и религиозных парадигм, ересей, альтернативных моделей жизнеустройства. Сама история освобождается от префикса «прошедшести», и в этих условиях традиционалист может и должен претендовать на то, что его ставка на обращение к архаике, традиционным укладам и метафизическим горизонтам выиграет. Но важнее сегодня другое: традиционализм имеет полное право участвовать в обсуждении общего дела, авторитетно спорить, приводя аргументы, и в целом активно участвовать в стяжании будущего.
Что касается языковой эквилибристики концептуалистов, я никак не могу поставить рядом метод Евгения Головина и условного Юрия Альберта. Альберт — это казус скорее. Что касается Андрея Монастырского, то его искусство сосредоточено в аранжировках акций и в текстах, при этом он, безусловно, титан неофициального советского и современного российского искусства.
Я помню, в какой-то момент ты много общался с художником Яном Гинзбургом, работал с ним в библиотеке MMOMA, делал совместные проекты. Можешь подробнее рассказать об этом?
Думаю, мы сошлись на интересе к московскому концептуализму. Это была очень продуктивная и плодотворная дружба, и я очень ценю наши совместные проекты.
Вообще, Ян меня заинтересовал не столько своими интеллектуальными построениями — хотя наше общение было очень остроумным, — сколько композиционным талантом. Он сильный формалист. В своих старых работах он часто использовал мусор и делал это блестяще. И я считаю, особого внимания заслуживают эти его ранние опыты, а вот последние его вещи скорее расстраивают. В 2024-м, после выставки в галерее Марины Гисич, я даже ему позвонил и сказал, что раньше он делал работы из мусора, которые выглядели как ультрахай-баджет-симуляционизм, а нынешние дорогие в производстве вещи выглядят так, будто их на помойке нашли. Хотя, с другой стороны, на коллективной выставке «Это было со мной» на «Винзаводе», пожалуй, только работы Гинзбурга достойны внимания.
:quality(85)/https://cdn.moskvichka.ru/96be2e96565c489c_DPP_005.JPG)
«Закрытая рыбная выставка» в Центре Вознесенского
Если смотреть со стороны, твоя карьера в Центре Вознесенского началась с «Закрытой рыбной выставки». Это был совместный с Яном проект, посвященный художникам-концептуалистам старшего поколения — Елене Елагиной и Игорю Макаревичу.
Мы с Яном прочитали курс лекций в «Базе» и предложили студентам в качестве практики вступить во взаимодействие со знаковой для московского концептуализма «Закрытой рыбной выставкой» Елены Елагиной и Игоря Макаревича (в основу этого проекта легла брошюра к выставке, которая была организована в 1935 году по итогам творческой командировки московских художников в Волго‑Каспийский Госрыбтрест, где они знакомились с работой советской рыболовецкой промышленности. — Прим. ред.).
Мы решили сделать своеобразную реконструкцию этого концептуалистского проекта, и в результате получилась выставка-оммаж. Она оказалась очень успешной и, на мой взгляд, преодолела порог «студенческой выставки». Это была исследовательская лабораторная работа с очень строгим эстетическим и концептуальным цензом, без студенческой «отсебятины», и я думаю, именно эта авторитарность и стала залогом успеха.
В Центре Вознесенского у тебя были совместные проекты с Кириллом Маевским — редактором Ad Marginem, издателем, сооснователем Центра современной культуры «Смена» в Казани. Как ты оцениваешь эту работу?
Кирилл Маевский — это человек-легенда уже при жизни. Не в последнюю очередь потому, что встретиться с ним бывает довольно сложно, о его похождениях и приключениях узнаешь из третьих рук. Я, конечно, шучу, но Кирилл живет подлинно кочевой жизнью и не задерживается ни в одном городе России больше чем на три-четыре дня. География его проектов шире границ монгольской империи.
:quality(85)/https://cdn.moskvichka.ru/1655b9fec049410b________________.jpg)
Кирилл Маевский
Мы знали друг друга еще до Центра Вознесенского: в 2016 году в «Смене» прошла моя первая выставка как художника. Работая в центре, мы моментально подружились и вместе с его директором Ольгой Варцевой сформулировали стратегию развития центра и смогли ее реализовать. Мне кажется, нам удалось создать устойчивый и самобытный институциональный профиль: проекты Центра Вознесенского всегда с концептуальными конфликтами, с провокацией, со скрытыми сюжетами, пасхалками, а сам центр — это ребус.
Кажется, для Центра Вознесенского не существует жесткого разделения на андеграунд и массовую культуру. Массовое вписывается в андеграунд, андеграунд — в массовое, и в каждой вашей выставке есть такой контрапункт.
Да, так можно сказать, но это не является чем-то принципиально новым. Это просто естественный способ работать с прошлым. Меняются эпохи, и в результате системообразующие границы становятся условными, термины — пустыми, высокие жесты — мусорными. Мы обречены обращаться к ценностям предыдущих поколений, к достижениям культуры и нещадно их переквалифицировать. Андеграунд или массовое? Что может быть более массовым, чем андеграунд? Под землей в глухом андере сто восемнадцать миллиардов человек, а ныне живущих — всего восемь.
А если серьезно, то преодоление устоявшихся аксиом — это одна из многих наших программных задач, но далеко не главная. Мы ответственно увлечены конструктивной стороной культурного строительства и склеиваем истории советской и российской культуры так, чтобы никакие катастрофы — ни прошлые, ни будущие — не смогли разрушить наше цивилизационное ядро. Это близко мне, поскольку я считаю исторический подход к современному искусству единственно верным. Сама история искусства является его принципиальным содержанием. При этом историй искусства множество, а векторы развития разнонаправлены, что создает конфликты в, казалось бы, устоявшихся нарративах, и эти конфликты очень интересно исследовать.
Расскажи, пожалуйста, о проектах Центра Вознесенского.
В 2022 году мы запустили «Центр исследований Оттепели» — проект, который утвердил нашу специфику. Мы решили скрупулезно перекопать оттепельную культуру, не повторяясь, избегая банальностей и обходя крупные выставочные проекты об оттепели.
Во время наших исследований выяснилось, что у нас с Кириллом Маевским есть общая любимая книга «Полное и окончательное безобразие» художника и литератора Алексея Смирнова фон Рауха. И тут важно, что, когда я только начал работать, мы с Кириллом договорились, что сделаем выставку фон Рауха. Дело в том, что «Полное и окончательное безобразие» — один из возможных ключей к ребусу имени Центра Вознесенского. Раух важен для нас как гениальный ниспровергатель. Его взгляд беспощаден, а язык точен.
:quality(85)/https://cdn.moskvichka.ru/fcb919b8d5014134____________________-______________________________.jpg)
Фото экспозиции выставки «Темная оттепель» в Центре Вознесенского
Так и зародилась выставка «Темная Оттепель»?
Да, пожалуй. Когда мы занырнули глубоко в художественный мир Алексея Смирнова фон Рауха, произошла, мне кажется, инициатическая ситуация. Вполне понятный и хорошо нам знакомый контекст Южинского кружка приобрел очень сильное радиационное свечение, которого мы ранее не видели. Тексты и, что важнее, художественные работы Смирнова фон Рауха заново открыли Южинский для нас.
Скажи кратко, что такое темная оттепель. Чем она отличается от оттепели обычной?
Здесь кроме Смирнова фон Рауха, который камня на камне не оставил от оттепельной культуры, уместно вспомнить выставку «Музей духовного авангарда».
В 2023 году мы вместе с религиоведом и культурологом Романом Багдасаровым обратились к духовно-религиозному содержанию художественных процессов в Советском Союзе накануне оттепели. Нас интересовали авторы, которые стояли на антиматериалистических позициях: Мария Юдина, Борис Пастернак, Владимир Фаворский, Евгений Спасский и многие-многие другие. Этой выставкой мы установили эзотерический путь к пониманию изнанки оттепельной культуры.
Экзотерический же путь сформулирован в кураторских текстах к проекту «Темная Оттепель»: мы взяли канон об оттепели — шпаликовский, пименовский, светлый, бодрый — и перевернули его. И увидели ее обратную сторону: темные переулки, мрачные рюмочные, полулегальные салоны и их обитателей. Но, кроме того, «Темная Оттепель» рассказывает о духовных поисках людей, радикально отвергающих как советскую действительность, так и социальную действительность вообще. Это одиночки-путешественники на край ночи, к неведомым созвездиям, которые чудом встретились. В каком-то смысле это продолжение Серебряного века с его богоискательством и трагичным романтизмом.
:quality(85)/https://cdn.moskvichka.ru/09982dbf4a984b06___________________________________________________.jpg)
Фото экспозиции выставки «Темная оттепель» в Центре Вознесенского
Мы показали мир оттепельного подполья фрагментарно: Южинский кружок, Лианозово, арефьевцы… Но вообще под знаком темной оттепели можно много кого еще собрать: скажем, монархический салон художника Юрия Титова и актрисы Театра сатиры Елены Строевой на Васильевской улице. Или салон вдовы Роберта Фалька Раисы. Кружок художника Александра Васильева. Я уж не говорю про вполне официальные фигуры типа детского писателя-драчуна и хулигана Геннадия Снегирева, который подписывался «шизофреник, социопат, печатаюсь в “Мурзилке”, читают по всему Союзу».
У меня есть и социальная версия того, что такое темная оттепель. Предыдущий этап советской истории — коллективизация, модернизация, индустриализация, война — был связан с очень жестким и среди прочего вынужденным коллективизмом. Сложилась ситуация, когда любое вольнодумие, любое частное мнение могло привести к катастрофе, поэтому индивидуализм искореняли.
Далее: война выиграна, главный этап пройден, катастрофа больше не грозит. Все остановились, немного выдохнули. И вот это состояние можно назвать светлой оттепелью. Но при этом у кого-то возникали вопросы: а почему мы остановились? Может, пойти дальше? И они пошли.
Единичные случаи паломничества к горизонту, к иному, в поисках других оснований для цивилизации, культуры, жизни — это и есть для меня темная оттепель. Я понимаю ее как эпоху поисков, причем поисков индивидуальных. Светлая же оттепель оставалась коллективистской. Но, повторюсь, этот коллективизм устраивал не всех. Юрий Мамлеев для меня как раз такой персонаж. Его первый московский период — это манифестация радикального отказа от предлагаемого коллективистского идеала. Для него уйти куда угодно лучше, чем оставаться здесь.
Не все поиски заканчивались удачно, но все-таки тот же Мамлеев вынес из глубин темной оттепели немало. Его «Россия вечная» для меня не баналитет пожилого литератора, а вывод из глубокого погружения в иное. Мамлеев — возвращенец, который выжил и рассказал, что находится там — за горизонтом, и я его за это очень ценю. Я вообще считаю, что темная оттепель — это, в сущности, и есть настоящая оттепель. Это ее ядро, ее сердце.
:quality(85)/https://cdn.moskvichka.ru/98e33de060a14e55____________________-______________________________.jpg)
Фото экспозиции выставки «Темная оттепель» в Центре Вознесенского
За выставку «Темная Оттепель» кураторская команда Центра Вознесенского получила премию The Art Newspaper. Расскажи, пожалуйста, об этом подробнее. Насколько я знаю, на церемонии награждения объявляют победителей с помощью специальных сценок.
Да, под каждого лауреата — отдельная театральная постановка или музыкальный номер. У всех были хорошие сценки.
А потом настал черед «Темной Оттепели». Выключается свет, и в темноте звучит вербатим — как будто голоса с того света, голоса участников выставки. Мамлеевы, условно говоря, хотя по именам никто не назван. Они как будто переговариваются в могиле: «Слышал? Нам премию дали». — «За что?» — «Да какие-то ребята выставку сделали» — и далее все это скатывается в какое-то полупьяное хрюканье. Признаюсь, мне было немного стыдно перед вдовами, вдовцами, сестрами, дочерьми, сыновьями авторов «Темной Оттепели», которым такой «портрет» их родственников явно пришелся бы не по душе. Но в любом случае я благодарен всем, кто столь высоко оценил нашу работу. И, как я сказал на награждении, «темная оттепель не заканчивается»: в июне в казанской «Смене» мы под знаком темной оттепели открываем выставку, посвященную замечательному художнику Константину Васильеву.
:quality(85)/https://cdn.moskvichka.ru/4f43243fea074a9e___________________________________________________.jpg)
Фото экспозиции выставки «Темная оттепель» в Центре Вознесенского
Что означает название твоего канала «Суверенное искусство»?
Это игра слов в духе Андрея Вознесенского — моего учителя и в каком-то смысле ролевой модели последних лет.
Я вроде как занимался современным искусством, но после 2022 года, мне кажется, проект совриска оказался в глубоком кризисе. «Суверенное искусство» — это просто быстрый ответ на то, что станет с современным искусством. На самом деле меня это не сильно заботит. Просто знак времени. Вообще, проект актуального «суверенного» искусства, жестко привязанного к нашей цивилизации, для меня неубедителен. Это тот же глобальный совриск, только теперь мы сами себя профанизируем и экзотизируем. Все «актуальное» — это «поверхностное». Современное — значит временное, случайное. Вечность должна быть в тренде, а не современность.
А можешь назвать топ-5 или топ-10 ныне живущих русских художников?
Даша Кузнецова, Алексей Бевза, Семен Галинов, Егор Кошелев, Полина Шкапина, Леонид Костин, Виталий Безпалов, Алексей Таруц, группа «Россия», Игорь Макаревич, Андрей Монастырский, Алексей Беляев-Гинтовт, Сергей Сонин и Елена Самородова.
Фото: предоставлены Центром Вознесенского и пресс-службой Центра Современной культуры "Смена"