«Современное искусство у нас всегда было офигенное» — интервью с основательницей ярмарки blazar Александрой Лекомцевой

В 2019-м году к нам в галерею Sample, которую мы делаем с Аней Наумовой и Софией Симаковой,  пришла Маргарита Пушкина, владелец Cosmoscow, и предложила делать ярмарку молодых художников. Наша галерея на них специализировалась, и мы проводили однодневные выставки, каждая из которых завершалась аукционом. По российскому законодательству молодежью называются люди до 35-ти, и для blazar это важно. Но более принципиальным для нас при этом является не возраст, а отсутствие опыта. Мы хотим показывать искусство, которое по тем или иным причинам почти никто не видел, у которого нет возможности быстро попасть в поле зрения музейных специалистов и крупных коллекционеров. Ярмарка создана для того, чтобы художник с самого начала карьеры мог себя продавать. 

 Сколько художников попадает в финальный отбор?
 Мы получаем полторы-две тысячи заявок от независимых художников. В итоге остаются от тридцати до шестидесяти авторов. Большую часть ярмарки составляют авторы, которые не представлены галереями, они не платят за участие, но продают работы напрямую через нашу кассу, а в конце перечисляют 50% с продаж, если они случаются. Если говорить о галереях, то они оплачивают стенды. Галерей подается пятьдесят-шестьдесять, и выбрать нужно двадцать или тридцать, мы определяем количество в самом начале. При этом важно понимать, что мы не берем одних и тех же художников и одни и те же галереи год от года. Нам важно открывать новые имена.

  

Около трети. Есть авторы, которые sold out, а есть — которые не продаются вообще. И, честно говоря, когда мы пытаемся прогнозировать, мы почти всегда ошибаемся. На это влияют разные настроения и даже интерьерные решения. Опять же — медийные персоны: если в самые первые дни кто-то купил и выложил у себя нового автора. А вообще, лучше всего всегда берут котиков и собачек. Все их покупают, и коллекционеры тоже. Потому что если у тебя уже есть крутая коллекция, ты можешь захотеть купить что-то в подарок или для офиса. Сложные вещи покупают, конечно, только опытные коллекционеры, те, кто уже не первый раз на ярмарке, кто следует какой-то концепции, любит определенного автора или регион.

 

В последние годы появились Антон Козлов, Денис Химиляйне, Сергей Лимонов, Леша Прима и еще несколько человек, которые открыто сказали, что они молодые бизнесмены, которые хотят собирать искусство. Конечно, остаются серьезные коллекционеры старшего поколения, у которых дома не только российские концептуалисты и современные молодые художники, но и Хокни, Пикассо и Айвазовский. Эти люди не публичные, они не ходят на ярмарки. У них есть консультанты, мы их всех знаем, есть дизайнер, который с ними работает, есть руководитель коллекции. И таких людей в России очень много. Они как раз не меняются, потому что не меняется список Forbes. Но если говорить про того же Козлова или Лимонова, они появились пять лет назад, а не двадцать пять. А еще есть целый пул новых покупателей искусства — у них нет концепции. Когда спрашиваешь: «Василий, а вы коллекционер?» — он говорит: «Нет, вы что? Я просто покупаю искусство». А у него дома или на даче сто пятьдесят работ. Одним словом, YSL покупают все, а серьезные гардеробы только у единиц. Так же и здесь: серьезные коллекции в России у сотен людей, а покупателей гораздо больше. Количество ярмарок — тому подтверждение. Начинали мы, когда на рынке были ты да я да мы с тобой: Cosmoscow, «Арт Москва» и Антикварный салон. А сейчас у нас есть и Art Russia, и «Каталог», и Port Art Fair, и «1703», и «Контур» в Нижнем Новгороде, и это все результат последних пяти лет, то есть рынок растет стремительно.

Такое предъявляют и Венецианской биеннале. На самой биеннале ведь в основном представлено абсолютное декоративно-прикладное искусство, ремесла, но выставки, которые параллельно открывают центральные институции — Prada, Grazia, Dogana — сложные и концептуальные проекты. И этот сознательный противовес. Сейчас вообще время, когда во всем мире ДПИ соседствует со сложными кураторскими проектами. Эти вещи направлены на разных людей и не противоречат друг другу в одном пространстве. Поэтому классно, что на blazar есть и то, другое. Но массово, конечно, то, что у нас представлено, не может быть от начала и до конца высококлассной живописью. Что-то из этого в итоге оседает в больших коллекциях, попадает в музеи, но то, что до этого доходят не все художники — тоже нормально. Половине из них по двадцать — двадцать пять лет. С ними потом должны работать кураторы, они должны попадать в галерею, где их искусство будет развиваться. В начале XX века люди, приходя на Парижский салон, видели там сплошные пейзажи и натюрморты в золотых рамах, а на Маттиас большинство смотрели и думает: «Ну что это за кошмар?!» А самые продвинутые его и покупали. 

 

У нас в галерее продажи выросли в пять  раз, и они не падают. И так, насколько мне известно, у многих. Причем они выросли примерно 1 марта 2022 года. Люди проходили в галерею, как будто хотели совершить безумный жест, потратив деньги на что-то совершенно им раньше не нужное. Продажи растут и по сей день. Многие заперты в России, и их деньги тоже заперты, они меньше путешествуют, а когда путешествуют, меньше покупают, меньше пользуются недвижимостью. Все-таки искусство — на последней ступени в пирамиде Маслоу. Те, кто продолжает жить в России, покупают искусство здесь. И сейчас это важная точка развития. 

Сейчас часто говорят о том, что российских художников якобы не любят на Западе. Никто и не любил российских художников, не покупал их, но я вам скажу главную вещь: никто их не продавал их на Западе до февраля 2022 года, и это вам подтвердит и Владимир Овчаренко, и Елена Семина, и Дмитрий Ханкин. 

Почему так происходило? Потому что русские люди покупали только западное искусство. Мы хотели все иностранное: одежду, машину, плитку, текстиль. Мы ничего русского не хотели, потому что ничего русского не было. Современное искусство у нас всегда было офигенное, и как только случилась перестройка, открылось огромное количество галерей и российская contemporary art сцена была очень сильной, но вот только она не выжила. Из галерей сохранились единицы — Овчаренко и Злена Селина. Все остальные галеристы либо переформатировались, либо превратились в кураторов, либо, как Айдан Салахова, стали художниками и частично арт-дилерами.

Елена Селина написала отличный пост, в котором она как раз рассказывает свой путь в Art Basel’е. Они участвовали, русских все ждали и уважали, но не покупали. И это нормально. Никто ведь не знает, что это за художники. Она им не Ротко привезла. Тогда галерея могла бы приезжать в тот же Базель из года в год и не уходила бы как бизнес в минус на сотни тысяч долларов, а через пять лет галерею бы запомнили и начали узнавать, и тогда уже стали бы покупать искусство. Таков классический путь. Мне кажется, эта ситуация отлично объясняет, почему сейчас продажи так резко выросли. Люди застряли здесь и такие: «Вау! Помимо вина и сыра у нас еще и искусство есть!»   

Поддерживается, но недостаточно. Существует, например, АКИ (Агентство креативных индустрий), и они делают оченьмного для развития креативной экономики, в частности финансово спонсируя и blazar. Но учитывая то, что сейчас мы проживаем звездный час современного искусства в России, этой поддержки мало. Современного искусства скорее боятся вместо того, чтобы использовать его возможности для взаимодействия с аудиторией. Государственная поддержка ведь очень важна. Представьте: если сейчас завесить картинами современных художников Пушкинский музей или Третьяковскую галерею — каким бы это стало жестом! Тут я люблю приводить в пример Китай. Сложный исторический путь, экономика планово-социалистическая, но рынок искусства международный. В начале XXI века в Китае государство выделяло около семи миллиардов долларов в год на то, чтобы строить музеи современного искусства. И когда они привлекли в Гонконг Art Basel, это тоже было государственное решение. Сам он не мог бы там появиться. 

  

Спонтанно. На тот момент членом команды была Анна Дюльгерова, наш пиар-директор, человек, который стоял у истоков ярмарки. Сидели Маргарита, я и две Ани — Наумова и Дюльгерова и обсуждали, как же нам назвать ярмарку. Аня говорит: это и не Sample, и не Cosmoscow, так давайте назовем этот продукт по-своему. И нашла слово blazar: гуглила синонимы к чему-то космическому, и выскочило вот это слово, которое обозначает центр галактики с высокой светимостью, своего рода космический маяк. Мы тогда решили, что это нам отлично подходит, ведь мы такие молодые, дерзкие, яркие.