Согреть Венеру и утеплить Ленина: художница Наташа Юдина — о своей сибирской мифологии

С 1 по 4 октября в Красноярске пройдет ярмарка современного искусства «СКАН». Как обычно, особое внимание коллекционеров будет обращено на секцию независимых авторов. Одной из самых оригинальных и самобытных художниц секции претендует стать Наташа Юдина — автор проекта «Страшные Сибирские Сны». В интервью «Москвичке» Наташа рассказала, как родилась ее «сибирская мифология», зачем она утепляет Венеру и Ленина и почему мех стал частью ее художественного языка.

Вы автор собственной культурной мифологии Сибири — «Страшные Сибирские Сны». Как родилась эта серия и в какой момент вы поняли, что это уже не отдельные работы, а целый художественный мир?

История проекта «Страшные Сибирские Сны» начинается в 2016 году. Прежде были похожие проекты в Сибирском филиале Государственного центра современного искусства, нынче это филиал Пушкинского. Эстетика зимы слишком очевидна для того пространства, откуда я родом. В искусстве это называется художественной рефлексией — когда художник пытается обозначить место, в котором существует, экзистенциально понять, где он.

А искусство и есть одна из важнейших форм познания — отсюда начинают зарождаться идеи утепления мехом, укрывания шкурами, обрастания шерстью.

В этом смысле австралийскому художнику никогда не придет в голову укутаться в шубу, потому что для него в жару это будет абсурд. Пользуясь определением Владимира Паперного из его книги «Культура Два», скажу, что в моем случае работает средовой детерминизм. В какой среде ты существуешь, то и приходит в голову.

Как вообще родился ваш художественный язык? Что эта метафора укутывания означает лично для вас?

Художественный язык утепления мехом — это язык места. Сама сибирская снежная пустыня зимой говорит на языке молчания, убаюкивает воем метели, поет свою январскую колыбельную. Идея оборачивания предмета в мех и перемещение ее в художественный контекст происходит от «Мехового завтрака» сюрреалистки начала ХХ века Оппенгейм Мерет. Это произведение имеет сильный феминный контекст и сильные фрейдистские коннотации, потому что совершает инверсию власти, укращение мачистской силы. Можно сказать, женственность ее мехового образа очень симметрична моей сибирской пушистой эстетике. Я иронично предположу, что, если бы родилась мужчиной, вряд ли моей сибирской идеей было бы укрывать искусство в мех.

Вы «одеваете» известные предметы искусства или узнаваемые образы — Венеру, Ленина — в шерстяные оболочки, помещая таким образом в сибирский контекст. Для чего вы это делаете? Что происходит с привычным культурным образом, когда он оказывается «утеплен» мехом или окружен снегом? Чем Венера в мехах для вас принципиально отличается от оригинала?

Идея утепления и одевания в шерстяные оболочки, по вашей деликатной трактовке, — это прежде всего идея заботы. Помните, у Хайдеггера была такая ироничная тетушка Sorge? То есть забота. Любой, даже самый возвышенный образец искусства, как, например, античная Венера, может погибнуть в лютых сибирских морозах. Поэтому она нуждается в тепле и заботе.

Почему в Сибири оказывается древнегреческое искусство? Можно сказать, это ментальное похищение высокого искусства и перенесение его в низкие сибирские температуры. Выяснение отношений между классическим искусством и современным, если говорить о культурной причине. Венера обрастает на зиму мехом, чтобы не замерзнуть в февральскую стужу. В этой внешней субверсии есть игра формы и содержания: белая поверхность греческой скульптуры читается зрителем, но в то же время эта поверхность структурно искажена, что подрывает конвенциональное представление о всей скульптуре. Происходит как бы художественный подрыв классического института красоты. Причем парадокс в том, что она снова становится красивой.

В ваших работах еще и много Ленина. Почему такое внимание к Владимиру Ильичу?

Надо сказать, что меховой Ленин оказался достаточно успешным проектом в моем случае и даже короткий период был мемом. Идейно экспозиция в Сибирском филиале Государственного центра современного искусства, нынче филиале Пушкинского, была приурочена к столетию революции. В 2017 году это было жестом культурной вежливости. А также присоединением к художественной волне 1970-х годов, когда Ленин был предметом художественной рефлексии и способом сбросить историческое напряжение. В моем случае, можно сказать, это была игра воображения: рожденный в Сибири вождь, столетний догматический сон в заснеженной тайге…

В октябре в Красноярске пройдет ярмарка современного искусства «СКАН» с вашим участием. С какими работами вы поедете туда? Какие из них вы особенно хотите показать именно красноярскому зрителю?

Для ярмарки «СКАН» я сочинила страшную сибирскую сказку — это самый свежий проект. Эстетика белоснежной зимы всегда соотносится с зимней сказкой. Центральное произведение стенда — меховая книга в белой раме «Страшные сибирские сказки». Прежде экспонировалась меховая книга «Метель» в Москве в проекте «Белее белого». Еще на стенде будут экспонироваться ручная вышивка, меховые и вязаные объекты, которые создавались долгими зимними вечерами.

В этом смысле ярмарка «СКАН» — самое аутентичное пространство для экспонирования сибирского искусства. Тем более меховая скульптура «Ленин в зимнем уборе», укутанная в кроличий мех, находится в собрании Красноярского музейного центра «Площадь Мира».

Что для вас значит участие в таких проектах, как «СКАН»: это прежде всего возможность показать работы новой аудитории, встретиться с коллекционерами или способ проверить, как ваше искусство существует в рыночной среде?

Для меня ярмарка «СКАН» — это демократизация локального искусства, которое обречено на выживание в условиях ментальной зимы и замороженного сибирского мышления, чуждого интеллектуальному искусству с сильным критическим потенциалом. В ситуации слабого рыночного ресурса локальное искусство борется за выживание и просто нуждается в открытости и признании. Это простой вопрос человеческого достоинства. Поэтому ярмарка для меня очень важна, и я рада привезти интересное искусство!

Сейчас вы живете и работаете не только в родном Томске, но и в Москве. Как вы ощущаете себя здесь как художник?

Я бываю в Москве с 2005 года и в том числе окончила Московский институт проблем современного искусства И. М. Бакштейна. И думаю в дальнейшем бывать там, но переезжать в Москву не планирую. Мне комфортно чувствовать себя гостем! Когда ты гость, ты можешь рассчитывать на гостеприимство. А если ты претендуешь на территорию, то можешь быть интерпретирован как завоеватель, значит, отношение может быть другим.

В Москве существуют эксклюзивные места — очень близкие духовно. И есть персонажи духовно родные — это нравится. В этом смысле работает старая поговорка «Не место красит человека, а человек место».

Думаю, что у меня недурной несибирский опыт и отсюда сформировавшийся ментальный космополитизм. В этом смысле можно сказать, что я «цивилизационирую» мой родной город, когда возвращаюсь каждое лето домой, и «опушаю» запад страны, когда приезжаю сюда зимой.

Что, на ваш взгляд, отличает искусство Сибири от искусства других регионов? В чем уникальность севера Азии, как вы называете Сибирь, в этом смысле?

Несомненно, каждый регион уникальный. Возможно, Сибирь — это уникально косматый регион. Бибихин в книге «Лес (hyle)» описывает косматого человека. Он пишет: «Загадка в том, что мы связаны с лесом уникальной интригой: мы были косматые». Я серьезно думаю, что Бибихин описывал в этот момент сибиряка. Если погружаться еще более глубоко, «во глубину сибирских руд», можно откопать останки ницшеанского животного. Несчастного ницшеанского животного, не принадлежащего ни к одному известному виду. Впрочем, это уже цивилизационные вопросы.

Как вообще влияет жизнь вдали от крупнейших художественных центров на художника? Вы видите в этом скорее ограничение или возможность сформировать собственный язык, не подстраиваясь под актуальную повестку?

Жизнь вдали от художественных центров — это, как вы верно заметили, серьезное ограничение. Это интеллектуальная изоляция и гигантская дистанция от развития, которая ведет в противоположную от культурной вменяемости сторону. Простыми словами, это то самое одичание, обрастание шерстью и становление косматым. Когда периферия ловит эхо культурной цивилизации, все производимое окраиной искусство в глазах культурно сильного зрителя выглядит как китч, произведенный колонией. Единственный способ избежать репутации колониального изгоя — образование и даже самообразование. Это единственный билет к человеческому достоинству в текущей ситуации.

Насколько художникам из регионов, из Сибири в частности, сложно найти свою аудиторию в столице? Что для этого нужно?

Дело в том, что московская аудитория регионального автора — это уже утопия. Москва — это государство в государстве. У меня есть живопись на эту тему. Картина называется «Москва над Россией кружит». Она выполнена в традиции преемственности московского романтического концептуализма и изображает шар наподобие новогодних снежных шаров, левитирующий над березовой равниной, заметаемой белым снегом.

Преодолеть дистанцию отчуждения невозможно, но через искусство можно обсудить эту ситуацию. Потому что язык искусства, можно сказать, обладает потенциалом планетарного языка и может быть альтернативным способом надстроить утопическую Вавилонскую башню. Я допускаю, что, например, австралийской аудитории может понравиться якутский художественный объект. А гватемальская живопись способна открыться японской аудитории.

Нет ли у вас желания создать серию «Страшные московские сны»? Если бы такая серия появилась, о чем она была бы?

О, спасибо за искрометный вопрос! Думаю, что ваш вопрос гораздо интереснее моего ответа, поскольку пробуждает пылкое воображение у читателя и рождает художественные образы более выразительные, чем у автора «Страшных Сибирских Снов». Потому что художественный проект родом из Сибири и изучает прежде всего сибирские формы мышления. Его можно назвать сибирской антропологией.

В контекст Москвы прекрасно встроился другой художественный проект — «Белее белого», который экспонировался прошлой зимой в столице. Проект продолжил программу русского авангарда 1910-х, нонконформизма 1960-х и далее московского романтического концептуализма 1970-80-х годов по линии белого цвета. Можно сказать, что воображаемый проект «Страшные московские сны», вами только что сочиненный, воплотился в проекте «Белее белого». Впрочем, в экспозиции было достаточно много и аутентичного сибирского вайба.

Фото: личный архив