«Смысл искусства — в выражении себя»: Илья Папоян — о таланте, природе и свободе исполнителя

Илья Папоян — выдающийся пианист и лауреат международных конкурсов. В 25 лет он собирает полные залы лучших площадок страны и преподает в Санкт-Петербургской консерватории, еще обучаясь в ассистентуре. В интервью «Москвичке» Илья рассказал о внутреннем диалоге с Рахманиновым, о том, как клиповое мышление меняет слушателя и почему искусство нельзя соединить с искусственным интеллектом.

Как в вашу жизнь пришла музыка?

Я учился в обычной общеобразовательной школе, никак не связанной с музыкой. Учитель по хору Романова Елена Генриховна предложила всем желающим заниматься с ней на фортепиано после уроков (в зале школы стоял рояль «Красный Октябрь»).

Не сразу, но я начал посещать эти занятия. Я благодарен Елене Генриховне: именно она обнаружила у меня способности к музыке и посоветовала родителям отдать меня в музыкальную школу, что они и сделали. Это была школа искусств имени Рахманинова, и уже тогда это было символично, потому что спустя годы именно Рахманинов станет моим любимым композитором. Учась в этой школе, я стал лауреатом юношеского конкурса имени Шопена. И в четвертом классе поступил в школу при консерватории.

Вы сразу поняли, что музыка — это ваше?

Не сказал бы. Я был обычным ребенком, не каким-то вундеркиндом. Разумеется, в восемь, девять, десять лет не было четкого осознания, что это смысл моей жизни. Просто мне нравилось этим заниматься. Меня вообще интересовала музыка. Уже тогда я знал почти наизусть, пересмотрев тысячу раз, фильм «Рихтер непокоренный» и еще огромное количество похожих картин. Я был настоящим фанатиком.

При этом я мог проводить большую часть дня за роялем, но учебную программу играл максимум полчаса. Дальше меня уже невозможно было заставить это делать: я не хотел именно «заниматься», а играл, разбирал другие произведения. Такие вещи не приветствуются в учебном процессе, но это дало мне очень хороший задел для дальнейшего репертуара, а это один из важнейших аспектов развития юного музыканта.

Кто из композиторов вам сегодня особенно близок? Вы уже сказали про Рахманинова. Может быть, кто-то еще?

Да, в первую очередь это Сергей Васильевич Рахманинов. Еще Иоганн Себастьян Бах — я не так давно играл все его концерты, он мне тоже очень близок. На самом деле есть очень много музыки, которая особенно откликается. Есть такой штампованный ответ исполнителя: самая близкая музыка — та, которую ты сейчас исполняешь.

А как вы выбираете репертуар?

Все зависит от обстоятельств. Если это выступление с оркестром, то очень часто концертные залы, организаторы или дирижеры сами заказывают те или иные произведения. Если речь о сольной программе, там, конечно, свободы больше. По каким критериям строится выбор, сказать сложно, но естественно, я исхожу из того, что мне наиболее близко, поэтому почти ни одна моя сольная программа не обходится без Рахманинова.

Есть ли композитор, с которым вы ощущаете личный диалог? Про Сергея Васильевича можно так сказать?

Именно про него и можно. Хотя в другой ситуации я бы, наверное, сказал, что это немного красивое, но далекое от правды выражение. Ведь понятно, что это гении, которые недосягаемы, и все эти личные фантазии на их счет — вещь довольно условная. Однако я действительно чувствую какую-то едва ли не связь с Сергеем Васильевичем. Зная об этом, разные знакомые много раз дарили мне книгу «Сергей Рахманинов. Воспоминания» с его фотографией на обложке. Одна из подаренных книг стоит в библиотеке в моей комнате.

Есть интересный факт, который замечал не только я, что Рахманинов на своих портретах каждый раз смотрит по-разному. И когда я прохожу мимо книги, я действительно ощущаю будто бы разный его взгляд и своего рода внутренний диалог с ним. Особенно после концертов, когда возвращаешься домой после исполнения его музыки и смотришь ему в глаза.

И как он на вас смотрит после таких концертов? Что вы чувствуете?

Это сугубо личное. (Улыбается.)

Что вы чувствуете на сцене? Что для вас важнее — свобода или контроль?

Самое интересное, что и то, и другое. Поэтому это очень сложный процесс. Контроль, безусловно, нужен. Но не зажатость, не фиксированность, не сдержанность, а именно контроль в хорошем смысле, который не мешает свободе. Совместить эти два качества чрезвычайно непростая задача и, наверное, задача на всю жизнь.

Это как раз то, что отличает выдающегося исполнителя от просто хорошего?

Это глобальный вопрос, на него сложно ответить. Но если возвращаться к теме свободы, я бы сформулировал так: свобода и распущенность не одно и то же. Последняя чревата тем, что страдает качество, мастерство исполнения, и это выражается не в количестве правильно взятых нот, все гораздо глубже. Когда же наступает настоящая свобода, тогда контроль уже как будто и не нужен. Вот она, подлинная свобода, когда все собрано воедино. Это и есть момент творчества.

Как вам кажется, что такое талант? Это врожденные способности или то, что можно воспитать трудом?

Мне кажется, в первую очередь нужно согласовать словари — понять, что именно мы вкладываем в слово «талант». Если брать общепринятое понимание, то, на мой взгляд, оно верное: таланту научить невозможно, он либо есть, либо нет.

Если говорить уже о музыкальных качествах, важно понимать, что какие-то вещи, которых изначально как будто и нет, можно все-таки развить. Не до той степени, как у человека, у которого они были изначально, но все же, потому что талант — это целый комплекс умений. У каждого исполнителя есть сильные и слабые стороны, и по мере развития их баланс меняется. Если никаких сильных сторон нет вовсе, тогда, наверное, развить мастерство действительно почти невозможно.

Я сейчас это особенно ощущаю, потому что полтора года назад начал преподавать в консерватории.

Расскажите, каково это — быть таким молодым педагогом в высшем учебном заведении?

Для меня это большая честь и очень ценный личный опыт. Потому что какие-то вещи начинаешь понимать лучше. Развитие ведь продолжается всегда, и ему чрезвычайно способствует то, что ты оказываешься по обе стороны процесса: и сам развиваешься, и помогаешь развиваться ученику. Я очень благодарен консерватории за эту возможность.

Как вы попали в преподавательский состав? Вас пригласили?

Да. И тут я вынужден немного похвастаться, потому что меня именно пригласили. Мое желание тут изначально даже не могло учитываться, потому что сначала нужно окончить консерваторию, поступить в ассистентуру, через два года ее окончить, и только тогда появляется шанс, что тебе дадут класс. А я стал преподавать сразу после окончания консерватории. То есть я параллельно и учусь в ассистентуре, и преподаю. Насколько я знаю, такие случаи единичны.

У вас уже очень богатый опыт выступлений. Можете назвать какое-то самое важное?

Абсолютно искренне скажу: на самом деле каждое выступление важно. Сейчас у меня их очень много, если не каждый день, то через день точно. Вчера, например, у меня было два концерта в Москве, сегодня я уже в Петербурге. И каждое выступление меняет и формирует. В этом плане развитие происходит всегда. Если оно останавливается, то смысла в выступлениях по большому счету уже нет.

То есть музыкант должен расти всю жизнь?

Да. Но это не значит, что каждый следующий концерт обязательно «лучше» предыдущего. Развитие идет и личностное, и профессиональное. И одно из главных качеств для меня — синтез внутреннего и профессионального. Мы не можем понять, где заканчивается душа и начинается разум. Вот и мастерство должно быть единым целым. Я вижу смысл искусства именно в этом. Можно сколько угодно обсуждать ноты, задачи, правила, но я все время задаю себе вопрос: а ради чего мы начинали? Это ведь должно быть выражение себя, выражение чего-то настоящего. Если это превращается просто в ремесло, смысла я в этом не вижу.

Значит, процесс и есть цель?

Абсолютно верно. Если точнее, цель в развитии, которое происходит в процессе. Но, конечно, для меня высшая точка — это сцена. Не просто занятие музыкой, а именно сцена. И это немного большее, чем просто быть артистом, потому что артист в общепринятом смысле — это тот, кто выходит на сцену и играет роль. А для меня это скорее не перевоплощение, а переход из одного состояния в абсолютно другое.

Есть ли у вас ритуалы перед выступлением?

Когда-то были. Сейчас наоборот: мой ритуал — в отсутствии ритуалов. Раньше я, например, ходил кругами перед концертом, потому что для внутреннего перехода, о котором я говорил, нужно было себя как-то подготовить. Сейчас я, наоборот, стремлюсь убрать все лишнее и добиться максимально естественного состояния. А переход уже происходит сам.

Как вы справляетесь с популярностью и давлением? Все-таки вы очень многого добились в довольно юном возрасте.

Честно говоря, никакой особой тяжести нет. Разве что в последнее время появилась усталость, но она связана с количеством концертов. Музыкальная индустрия довольно прозрачная и при этом, я бы сказал, глубокая: все камни в ней подводные, ни один валун на поверхности не появляется. Так что какой-то объективной тяжести, о которой можно было бы долго рассказывать, у меня нет. Все довольно спокойно.

Вы музыкальный куратор выставки «Все Бенуа — Всё Бенуа», которая проходит в питерском «Манеже». Расскажите о вашем участии в этом проекте.

На выставке звучит «моя» музыка: где-то в моем исполнении, где-то оркестровая, но выбранная мной. Для меня это очень важно и ценно, потому что соединение разных видов искусства — вещь как минимум очень интересная, а вообще и полезная. Мы ведь в любом случае пытаемся привлечь больше людей к искусству. И эта идея объединения существует давно, о ней еще Скрябин говорил, конечно, в гораздо более масштабном смысле.

Как вы отдыхаете при таком плотном графике? У вас бывают дни без концертов и репетиций?

Бывают, как ни странно, но отдых не всегда возможен в полном смысле. У меня просто хобби специфическое и в основном летнее: я люблю кататься на гидроцикле. Зимой это фильмы и музыка, не только классическая. Для меня отдых от того, чем я живу, все равно необходим, и лучший вариант — переключение на что-то противоположное.

А что вы слушаете из эстрадной музыки?

У меня очень разнообразный вкус, все зависит от настроения. Люблю русскую музыку — не современную, а скорее Высоцкого, Утесова. В то же время люблю Майкла Джексона, Челентано, Eagles, сестер Бэрри, Армстронга. Иногда мне просто нравится какая-то отдельная вещь, и я даже не всегда помню, как она называется.

Сейчас все чаще говорят об искусственном интеллекте в искусстве. Как вы к этому относитесь?

Мне кажется, академическая музыка вообще ни с чем не должна сопоставляться. Она самодостаточна и независима, тем более от современных технологий. Она создавалась в те времена, когда ничего подобного не существовало даже в воображении.

Но вы не боитесь, что он изменит сам мир искусства?

В какой-то степени, наверное, изменит. Я не так давно играл концерт в Центре Курехина, и во время выступления на сцену проецировались работы современных медиахудожников. Это не то же самое, что искусственный интеллект, но все равно что-то родственное по духу. Я не был против. Но для музыки, которую я исполняю и которую считаю искусством вневременным, я не вижу никаких возможностей соединения с ИИ.

Чувствуете ли вы, что сегодня, в эпоху клипового мышления, слушатель изменился? Что людям стало труднее воспринимать сложный материал?

Я надеюсь, что всегда будут те, кто способен воспринимать искусство в первозданном виде. Хотя быть в этом уверенным не могу.

Да, я переживаю за искусство. И не потому, что оно стало бизнесом, — это уже данность. Проблема в другом: даже если классическую музыку получится сделать еще популярнее, вопрос ведь не только в популярности, а в том, насколько глубоко ее готовы воспринимать.

Сегодня у людей бесконечное количество возможностей, впечатлений, развлечений. Но вместе с этим возникает пресыщение, все сводится к выбору и потреблению. А искусство требует другого: внутренней работы, внимания, вкуса, воспитанности внутреннего мира. И вот этого как раз часто не хватает.

Мне кажется, многие люди сегодня даже не предполагают, что в искусство можно вникать глубоко. Они просто не привыкли так жить — не только в музыке, вообще ни в чем. И в этом смысле современный менталитет с искусством действительно плохо сочетается.

И как же тогда быть искусству?

Искусство самодостаточно, ему остается просто существовать. А музыканту — все равно пытаться его пропагандировать. Но насколько люди будут понимать — это уже другой вопрос.

Фото: Кирилл Зубков