Писательские моды: интервью с писателем и художником Павлом Пепперштейном

Из Коктебеля — в Переделкино, от спиритизма — к дендизму — маршруты писателя и художника Павла Пепперштейна хоть и причудливы, но вполне укладываются в топографию выходца из советского междумирья, где с одной стороны — официальная культура с домами творчества и писательскими дачами, а с другой — андерграунд с его духовными исканиями и литературными салонами. Специально для «Москвички» Гордей Петрик вместе с Павлом отправился в небольшое путешествие по писательскому поселку Переделкино, а заодно и по волнам памяти и узнал, на каком языке говорит дух Руссо, что сочиняет Набоков после смерти и в чем заключаются те самые писательские моды, что упомянуты в заголовке. А запечатлела на камеру эти сентиментально-семиотично-стильные приключения Настя Градских.

Евдокия Новикова, Ульяна Рудометкина, Павел Пепперштейн, Серафима С, Сима Шеленкова, Соня Стереостырски в гостиной Виктора Шкловского на Даче №1 в Доме Творчества Переделкино

Готовясь к этому разговору, я перечитал твои воспоминания о детстве в Переделкине и не разобрался с одной деталью: ты застал Чуковского?

Я, к сожалению, не застал. А вот мои родители еще до моего рождения подружились с Корнеем Ивановичем.

Все началось с папиных иллюстраций к «Тараканищу» — они очень понравились Корнею Ивановичу, и он пригласил моих родителей к себе в гости в Переделкино. Они стали к нему ездить, он их полюбил. Звал их господин Пивоваров и госпожа Пивовариха. И до сих пор у меня хранятся книжки с авторскими надписями — господину Пивоварову и госпоже Пивоварихе.

Маму Чуковский благословил быть детским поэтом, а папу попросил сделать иллюстрации к книге «Мой Уитмен», посвященной американскому поэту Уолту Уитмену. Это был действительно акт большого доверия — Корней Иванович чрезвычайно ответственно относился к этому проекту.

А как ты сам оказался в Переделкине?

В середине семидесятых моя мама вступила в Союз писателей, и мы часто ездили в Дом творчества в Переделкине. Жили в нем, иногда снимали разные дачи.

Одно лето снимали дом у весьма занятного хозяина. Он знал всех переделкинских писателей и со многими выпивал у магазина. Пастернака называл Борька Пастерняк. Рассказывал: «Бывало, подхожу к магазину, а там уже Борька Пастерняк стоит. Сапожищи — во! Носище — во! Говорит: “Давай, Шурка, разломим пол-литру”». И Катаева, разумеется, звал Валька Катаев — по-доброму, с любовью, вплетая литераторов в свои рассказы.

Когда мне было лет шестнадцать-семнадцать, мы снимали дом, который когда-то принадлежал писателю Смирнову — при жизни главному редактору «Дружбы народов» и лауреату Сталинской премии. Жить в этом доме было прекрасно. В моем распоряжении оказался великолепный кабинет советского писателя с огромным столом с письменным прибором, портретом Пришвина на стене, креслом-качалкой. Я испытал настоящий творческий подъем и много писал и рисовал за этим столом.

И все-таки чаще всего мы жили в Доме творчества и там же знакомились с писателями, общались — и с теми, кто жил в доме, и с теми, кто жил на дачах.

Павел Пепперштейн читает Симе Шеленковой и Соне Стереостырски свою поэму «Твой до дыр» в кабинете Корнея Ивановича Чуковского в Переделкино

Твой первый контакт с писателями произошел в Переделкине?

Нет, раньше, в Коктебеле.

Вообще, мама и папа постоянно общались с поэтами, писателями, философами из московского андерграунда. Генрих Сапгир и Игорь Холин были ближайшими друзьями моих родителей и часто приходили в гости.

Мне очень повезло: я наблюдал сразу два писательских и художнических мира: мир андерграунда, неофициальной подпольной литературы и искусства, и мир официальной культуры. Родители лучше чувствовали себя в мире неофициальном, но и в официальном были вполне уважаемыми людьми, поскольку существовала практика двойной жизни. Официально они работали для детей: папа иллюстрировал детские книги, мама писала детскую поэзию и прозу. Именно поэтому они состояли в союзах — папа в Союзе художников, мама в Союзе писателей — и могли пользоваться такими благами, как дома творчества.

А как вообще в экосистеме писательских поселков и домов творчества сосуществовали полуофициальные писатели и художники, попавшие в опалу поэты типа Пастернака и простые люди типа Шурки, о котором ты рассказывал?

Здесь важна география. Там, где деревня и пруд, — это уже не писательский поселок, там просто живут разные люди, в том числе рабочие.

Что касается обитателей писательских дач, мы общались, помню, с Валентином Петровичем Катаевым. Его проза мне очень нравилась, а ему в свою очередь нравились мои рисунки. Помню, звучала даже такая фраза: расти, Паша, будешь иллюстрировать мои книги. До этого, правда, не дошло. Познакомились мы через его сына — Павлика Катаева. Бывали пару раз и у Вениамина Каверина.

Вообще, если говорить о Переделкине, надо разделять дачных — у кого была своя дача — и тех, кто жил в Литфонде, как мы говорили. На жаргоне это называлось писдом. Из дачных был очень загадочный Иосиф Ольшанский. Он написал сценарий фильма «А если это любовь?». Этот фильм о подростковой любви много обсуждали в шестидесятые. Когда мы познакомились, Ольшанский пребывал в довольно меланхоличном состоянии — по всей видимости, незадолго до этого у него умерла жена. А потом выяснилось, что он занимается спиритизмом, а мы тоже были увлечены этой практикой.

Евдокия Новикова, Соня Стереостырски, Павел Пепперштейн, Ульяна Рудометкина, Серафима С, Сима Шеленкова в кабинете Виктора Шкловского на Даче №1 в Доме творчества Переделкино

Расскажи о спиритизме!

Спиритизм довольно сильно окрасил мои переделкинские воспоминания.

Мы вовлекали в это дело многих писателей, в частности «деревенщика» Владимира Солоухина. История вышла забавная. Он как-то подошел познакомиться — очень уютного вида человек, в валенках, вязаной жилетке. И, окая по-волжски, представился такой фразой: «А любите ли вы писателя Набокова?» Мы сказали, что очень любим. На что он ответил, что сейчас борется за то, чтобы в Советском Союзе начали публиковать Набокова: очень значительный писатель, истинно русский творец. Не теряя ни секунды, мы сказали: «А не хотите ли пообщаться с самим писателем Набоковым?». Он ничуть не удивился и немедленно согласился.

Поначалу Набоков общался с Солоухиным довольно надменно — чувствовалось, что тот ему не особенно интересен. Но когда услышал, что Солоухин добивается его публикации в Советском Союзе, тон переменился и разговор стал заметно живее: видимо, тема публикаций на родине не оставила Набокова равнодушным.

Солоухин в какой-то момент ушел, а мы продолжили общение с Набоковым. Самый интересный эпизод: мы спросили, пишет ли он там, где теперь находится. Он сказал, что только стихи. Мы попросили надиктовать несколько, написанных уже на том свете. И он надиктовал. Очень хорошие стихи. Я уже несколько раз пытался отыскать их в своем архиве — пока безуспешно, но надежды не теряю.

С кем еще ты общался?

Со многими, но одним из главных наших, если так можно выразиться, корреспондентов был Жан-Жак Руссо. Он явился сам, мы его не вызывали. Представился и стал духом-проводником.

Павел Пепперштейн возле винтовой лестницы в Доме творчества Переделкино

Как устанавливалась связь?

Через блюдце.

Блюдце надо перевернуть, вытянуть руки и держать пальцы так, чтобы они не касались его. Тогда возникает странный эффект: под блюдцем образуется некий энергетический сгусток, который начинает его двигать — иногда быстро, иногда медленно, в зависимости от того, какой абонент на связи.

И вот однажды блюдце задвигалось еще до того, как мы успели кого-то вызвать. Спрашиваем: «Кто здесь?». Ответ: «Жан-Жак». Мы продолжили общение. Он постоянно шутил, сильно нас смешил. В частности, мы спросили: «Жан-Жак, почему вы так хорошо говорите по-русски?», на что он ответил: «Я же Руссо». Такая была шуточка — очень в его духе.

Возникали разные гипотезы о том, что это такое и с кем именно мы общаемся. В каком-то смысле это было предвестием искусственного интеллекта: некая ноосфера, которая общается с людьми, надевая разные маски.

Немного отступая от темы: в 2022 году, еще до нынешней повальной моды на ИИ, вышла книга «Нейро Пепперштейн», где половина рассказов была сгенерирована нейросетью, и их было сложно отличить от написанных непосредственно тобой текстов. Еще, я помню, ты с помощью ИИ делал обложки для книг. А сейчас ты работаешь с нейросетями?

Уже после выхода книги «Пытаясь проснуться» я вместе с Соней Стереостырски несколько раз сотрудничал с ИИ в рамках художественных проектов, того же «Нейродадаизма». Этот проект частично был показан на нашей с Соней выставке «5 лет работы: отчетная выставка арт-группы ППСС» на «Винзаводе».

Павел Пепперштейн

Возвращаясь к спиритизму...

Самым поразительным было состояние, в которое мы впадали: сильная дрожь, радостное возбуждение, сопровождавшееся вспышками невероятного хохота. Никакой мрачной ауры. Мы вызывали духов днем, при ярком солнечном свете, в веселой атмосфере, без свечей, черепов и прочих атрибутов.

Просто блюдце, руки — и все?

Блюдце, руки и написанные по кругу буквы алфавита. На блюдце нарисована стрелка, оно носится и показывает буквы. Цифры тоже писали на бумаге.

Мне больше всего запомнилось вот это состояние — эйфоричное и какое-то трясучее, взбудораженное. Сильно опьяняло. И в какой-то момент мы поняли, что стали от него зависимы. Мы обнаружили, что вызываем духов каждый день. А закончилось это само собой, постепенно сошло на нет.

Когда мне было восемнадцать, я крестился. Священник, который меня крестил, попросил исповедаться. Я упомянул про спиритизм — и это оказалось единственным, что его по-настоящему заинтересовало. Он сказал, что я должен пообещать больше этого не делать. Я пообещал и с тех пор действительно ни разу не занимался спиритизмом.

Павел Пепперштейн и молодые поэтессы: Ульяна Рудометкина, Сима Шеленкова, Серафима С, Евдокия Новикова, Соня Стереостырски. В Доме творчества Переделкино

Почему ты решил покреститься?

Мама в какой-то момент очень воцерковилась — во многом это тоже связано с Переделкином и местной церковью. Однажды, уже когда мама заболела, мы с ней заговорили о том, что важно оказаться вместе на том свете. Поэтому я и решил креститься. Крестил меня отец Владислав Свешников — человек из Южинского кружка.

А он как-то связан с художником Борисом Свешниковым?

Нет! Удивительно, что в этом кружке было два человека по фамилии Свешников — и не родственники. Борис, как ты сказал, был художником (я с ним общался и очень чтил его и как художника, и как человека), а Владислав — театральным режиссером.

Если вернуться к Переделкину, там происходило много интересного, на спиритизме свет клином не сошелся. Писатели рассказывали невероятные истории. В официальном поле авторы были ограничены цензурой, поэтому многие их рассказы оставались исключительно устными. Можно было просто развесить уши и наслаждаться.

Еще я постоянно играл в шахматы с писателями. Они меня побаивались, поскольку играл я хорошо — был молод, соображалка работала. За этим занятием я подружился с поэтом и переводчиком Арсением Тарковским. Однажды — мне было лет девять-десять — он посмотрел на меня внимательно и говорит: «А ты, наверное, любишь страшные сказки». Я ответил: «Да, очень». Тогда он сказал: «Пойдем, я расскажу тебе очень страшную японскую сказку». Мы сели на лавочку, и он рассказал мне поистине леденящую душу историю. Я, конечно, ожидал чего-то страшного, но не настолько. Тем не менее слушал затаив дыхание.

Сказка начиналась так: жила в японской деревне девочка и у нее потерялась овечка. Девочка отправилась в горы ее искать. И вот уже стемнело, овечки нет, девочка заблудилась. И вдруг замечает огонек. Подходит и видит горящую свечу между двумя камнями, а за ней спиной к девочке сидит дама в прекрасном расшитом кимоно с невероятно красивой прической. Девочка обрадовалась и окликнула ее. Дама обернулась, а лицо у нее — совершенно гладкое, без глаз, без губ, без всего… И это было только начало невероятного каскада ужаса и мрака, который обрушил на меня Арсений Тарковский — человек довольно едкий и не лишенный садизма. Он нашел идеального слушателя. Мне все это очень нравилось. А я позже мстил ему за шахматной доской.

Из других невероятных персонажей — Мариэтта Шагинян. Она была уже совсем старухой, напоминала ворону: сидела в черной шали, мрачная и очень не любила детей. И все-таки я однажды подошел к ней и сказал, что обожаю ее роман «Месс Менд, или Янки в Петрограде». Это и сейчас одна из моих любимых книг. Так вот, роман «Месс Менд» к тому времени был полузабыт, и она явно была довольна, что его вдруг вспомнил какой-то совсем молодой парень, буквально подросток. После этого она обходилась со мной довольно милостиво, хотя особой дружбы не возникло.

А вот с Анастасией Цветаевой мы дружили. Она тоже была резкой, но чрезвычайно открытой, лишь одна тема была под запретом — Марина Цветаева. Об этом нельзя было заговаривать.

Соня Стереостырски и Павел Пепперштейн возле портрета Рахманинова в доме Бориса Пастернака в Переделкино

А можешь рассказать про Коктебель?

Я оказался в Коктебеле в семь лет, и это был момент глубокой трансформации в моей жизни. Прежде я был очень болезненным ребенком, родители настрадались. И вдруг пришла простая мысль: надо вывезти ребенка к морю. Там я совершенно изменился — стал бодрым и здоровым.

В Коктебеле началась другая жизнь — жизнь здорового ребенка, весьма разбитного, местами оборзевшего. До поездки на море меня называли Освенцим: я был дико бледный, тощий — форменный заморыш. И вдруг проявился весьма разбитной нрав — к удивлению всех. Море меня изменило. В Коктебеле возникали веселые компании — все мы были «деписы», делились на «дописов» и «сыписов».

«Деписы» — это детские писатели?

Нет. «Деписы» — дети писателей. «Сыписы» — сыновья писателей, а «дописы» — дочки писателей. Еще были «жописы» — жены писателей. И даже «муписы» — это мужья писательниц. Жописы, муписы, деписы, сыписы и дописы. И все жили на писдоме. Жизнь была веселая.

К моим семи годам родители уже развелись, поэтому одну часть лета я проводил с мамой в Коктебеле, а другую — с папой в Подмосковье в Доме творчества художников.

Каждое лето в Коктебеле образовывалась совершенно невероятная компания — взрослая и при ней детская. В первое же коктебельское лето сложилась интенсивнейшая дружеская компания. В центре этой компании располагался Евгений Евтушенко — энергичный заводила и харизмат. Но входили в компанию и другие не менее интересные персонажи. Например, подруга моей мамы Виктория Токарева. Она тогда сотрудничала с режиссером Георгием Данелией — они писали сценарии для культовых фильмов «Джентльмены удачи», «Мимино» и так далее. Еще был Владимир Леви. Он был гипнотизером, популяризатором гипноза и приобщил всех нас к психодраме. Тогда это было очень модно в Европе: спектакли, где все участники действовали под гипнозом.

Особенно запомнилась психодрама «Гибель “Титаника”», великолепно описанная, кстати, в книге моей мамы «Круглое окно».

Леви попытался загипнотизировать всех и внушить, что мы персонажи гибнущего «Титаника» и должны совершить какие-то последние в своей жизни деяния, произнести последние слова. Но странным образом загипнотизировался только он сам. Это было по-настоящему жутко: вдруг он стал жертвой собственного гипноза, тогда как остальные, кажется, вообще не поддались. Себе он назначил роль корабельного паучка. Он ползал на четвереньках, изображая паучка, и никак не мог выйти из этого состояния. Пробовал ползать по стене, но соскальзывал и возвращался на пол.

Следующим летом сложилась компания, где центральное место занял джазмен Алексей Козлов. У него каким-то невероятным образом были связи в высших кругах, поэтому ему удалось в Советском Союзе, в Москве, поставить оперу «Иисус Христос — суперзвезда». Это было, конечно, удивительно.

В Коктебеле завязывались первые влюбленности и дружбы, которые потом длились годами. Московская и ленинградская богема — «неофициалы» — обычно жила у пианистки и певицы Марии Изергиной. Каждое лето там жили Генрих Сапгир, Эдуард Лимонов, Дима Савицкий. Там же по вечерам устраивали поэтические чтения. Образ жизни, конечно, несколько отличался от писдомовского — не принципиально, но отличался.

Соня Стереостырски и Павел Пепперштейн в доме Пастернака, Переделкино

А можешь рассказать подробнее?

Досуг в принципе не отличался ничем.

Но вообще, в писдоме был свой кайф — такая отрегулированность, связанная с завтраками, обедами и ужинами. Все встречались уже за завтраком — и сразу начинали говорить, общаться. Потом шли на море, в горы или просто гулять. Потом обед и, разумеется, ужин, после которого непременно шли к кому-то в гости сидеть и так далее. Чтения стихов. Евтушенко был мастером, умел загипнотизировать собравшихся. Сапгир читал роскошно — с раскатистым картавым «р» — и многие другие. И Лимонов. Его я, собственно, видел в Москве, еще до первого Коктебеля: он же был портным и обшивал мою маму. Сохранился рисунок Лимонова — «Штаны для Иры Пивоваровой» со всеми размерами. Модельный канон.

А каким было твое самое яркое писательское знакомство в писдомах?

Их было много! Вот, например, Юз Алешковский. С ним я познакомился в писательской столовке в Коктебеле. А я к тому времени, видимо, еще не окончательно стал брутальным и здоровым — очень плохо ел, отказывался от пищи. И Юз при знакомстве произнес замечательную фразу: «Ешь, Паша, в лагере тебя кормить так не будут», — а он знал, о чем говорил, он три года в лагерях провел.

Помню, как Алешковский читал вслух «Николая Николаевича». Мне повезло, что меня не выгоняли, несмотря на дикую матерность его прозы. Мои детские уши с наслаждением впитывали этот виртуозный мат. И конечно, мне очень повезло, что песни всенародного значения, написанные Юзом, я впервые услышал в авторском исполнении: «Товарищ Сталин, вы большой ученый», «Окурочек»…

Соня Стереостырски, Ульяна Рудометкина, Сима Шеленкова, Павел Пепперштейн в гостиной дома Корнея Чуковского, Переделкино

В последние годы ты обосновался в поселке на Николиной Горе — бывшем дачном кооперативе работников культуры и искусства. Как ты здесь оказался, почему выбрал это место?

Впервые я оказался на Николиной Горе, когда мне было чуть за двадцать. Я уже знал тогда Сашу Липницкого, но повод был другой. В сентябре 1988 года, в последний год разделенной Германии, в Западном Берлине открылась выставка Исkunstво — совместный проект московских андерграундных художников и западноберлинских. Это был двухчастный проект: в 1988-м — в Берлине, в 1989-м — в Москве. Кураторами выступили Иосиф Бакштейн и немецкая художница Лиза Шмитц.

И вот немцы, человек восемь, если не больше, приехали с ответным визитом в Москву, и там прошла вторая часть выставки. И когда встал вопрос, где их поселить, Иосиф снял под это большую дачу на Николиной Горе. Естественно, мы, московские художники, постоянно проводили время на этой даче вместе с нашими берлинскими друзьями.

Снова я побывал на Николиной Горе только в 2016-м по приглашению Вовы Липницкого (я общался и с его отцом — музыкантом «Звуков Му» и вообще важной для русского рока фигурой Сашей Липницким) и его тогдашней девушки Мари Коберидзе. Там было невероятно весело и оживленно. Еще действовал легендарный клуб «Дип» на реке. Танцевали всю ночь до утра, как на настоящих рейвах. Я подумал: надо здесь жить. И тут мой друг Миша Косолапов — это был невероятный подгон с его стороны, благороднейший поступок — предложил мне жить у него в доме бесплатно.

Павел Пепперштейн

А как ты в принципе относишься к обустройству пространства: дома, дачи, к мифологизации собственной биографии, суммирующейся в одном помещении? Есть ли у тебя писательский кабинет?

У меня нет собственного писательского кабинета, но зато есть живописная мастерская. О писательском кабинете я иногда мечтаю. В связи с этим вот что хочется сказать… Мы ведь прямо сегодня, перед записью этого интервью, провели удивительную фотосъемку в нескольких писательских кабинетах Переделкина. Начали в доме Пастернака, продолжили на даче Корнея Чуковского, а закончили в кабинете Виктора Шкловского. Тема этой съемки — писательские моды. Именно этим словосочетанием я и хотел бы озаглавить наше интервью.

То, как одевались советские писатели, — интереснейшая тема. Среди писателей, которых я знал в детстве, встречались модники, экстравагантные фрики, денди, а также те, кто следовал так называемым униформам. К концу семидесятых устоялись униформы, грубо говоря, «правого» и «левого» писателя.

Апогей образа «правого» писателя — это следующее поразительное сочетание: кожаный пиджак, рубашка с галстуком, а внизу — спортивные лыжные штаны с крупными лампасами, напоминающими казацкие генеральские галифе. Лыжные мягкие штаны завершаются внизу вовсе не кедами или кроссовками, а солидными массивными ботинками, начищенными гуталином. Это действительно восхитительный look! «Правые» советские писатели были, по сути, панками. Поэтому мне они нравились больше, чем «левые». Они были радикальнее в модном смысле слова.

«Униформа» «левого» советского писателя — кепка, клетчатая рубашка-ковбойка, опять же, кожаный или воспетый Окуджавой твидовый потертый пиджак, джинсы или советские штаны типа «брюки» с тающей, скажем так, стрелочкой, слегка расклешенные. Обувь — кеды, кроссовки или ботинки со шнурками, иногда замшевые.

Впрочем, не все «правые» и «левые» писатели хотели следовать этим «униформам». Евтушенко выделялся своим стремлением к яркости. В Коктебеле в середине семидесятых он носил вызывающие в советском контексте шорты-майами (подлинные, американские), оголтело-яркие, усеянные пальмами, попугаями, коктейлями, заливами и джеймсами бондами. Позднее, уже в старости, им завладели «одеяния Иосифа Прекрасного» — лоскутные яркие пиджаки, такие же галстуки и кепки. Андрей Вознесенский носил шелковые шейные платки под рубашкой. В те годы я знал только двух джентльменов, исповедовавших этот стиль, — собственно Вознесенского и моего папу Виктора Пивоварова. Папа любил сочетать шелковый шейный платок с коричневым вельветовым костюмом-тройкой. Это ему очень шло. Корней Чуковский, ясное дело, одевался в британском стиле — мягкие фланелевые рубашки в клетку, галстук, джемпер, пиджак.

В детстве мне очень нравился один еврейский писатель — он писал на идише, а звали его Тевье Григорьевич Ген. Он одевался как настоящий шагаловский дервиш! Какой-то домотканый лапсердак, мешковатые штаны в духе Чарли Чаплина. И поразительный полотняный картуз, что в семидесятые выглядело полнейшим анахронизмом. Такие картузы можно было увидеть разве что на портретах Сталина. Я в свои тринадцать лет страстно возжелал такой же. Заветный картуз продавался только в ГУМе. Конечно, я его купил и носил с гордостью.

Я считал себя остроэкстремальным модником в стиле «зашкафный панк». Я первым стал носить джинсы с подтяжками! Впоследствии их носили все настоящие денди того времени (например, Владимир Георгиевич Сорокин), но все же я был первым в этом направлении. Я разузнал, что самой табуированной деталью является ношение сандалий с носками — и тут же стал носить сандалии с носками! Это больно ранило многие чувствительные души! И все же я носил их упорно, пока и это не вошло в моду среди отстегнутых панков, отличавшихся особой изысканностью в одежде. Я пропагандировал одежду с огромными сальными пятнами.

Как-то раз я шел по Переделкину, а навстречу мне — какой-то подвыпивший рабочий. Он подошел ко мне и сказал: «Ты одет как настоящий идиот». Сказал абсолютно беззлобно, без осуждения, даже с оттенком сострадания. Мне было очень приятно это слышать, ведь именно этого эффекта я и добивался. Мне захотелось обнять его и поблагодарить за его искреннюю реакцию. Но я скромно прошел мимо.

Фото: Настя Градских

Я, к сожалению, не застал. А вот мои родители еще до моего рождения подружились с Корнеем Ивановичем.

Твой первый контакт с писателями произошел в Переделкине?

Нет, раньше, в Коктебеле.

Расскажи о спиритизме!

Спиритизм довольно сильно окрасил мои переделкинские воспоминания.

Павел Пепперштейн возле винтовой лестницы в Доме творчества Переделкино

Как устанавливалась связь?

Через блюдце.

Павел Пепперштейн

Возвращаясь к спиритизму...

Почему ты решил покреститься?

Соня Стереостырски и Павел Пепперштейн возле портрета Рахманинова в доме Бориса Пастернака в Переделкино

А можешь рассказать про Коктебель?

Соня Стереостырски и Павел Пепперштейн в доме Пастернака, Переделкино

А можешь рассказать подробнее?

Досуг в принципе не отличался ничем.

Павел Пепперштейн

Фото: Настя Градских