Отчего люди не летают? Интервью с писателем Евгением Водолазкиным

Не возражаете, если я буду курить? Плохая привычка, знаю. Жены обычно выгоняют мужей в коридор или на улицу. 

Это было мое предложение. Нам нужно было разрушить все слишком сложные связи. Понимаете, кино — это искусство простых высказываний и простых линий. Мы не стали заплетать зрителю мозги тем, что Платонов — художник, но мечтает о полете, бегал вдоль кромки моря со змеем и представлял себя авиа­тором. Слишком сложная конструкция. А теперь авиатор — он ведь учился на авиаконструктора.

Скорее «Авиатора» Блока: «Летун отпущен на свободу». И да, есть еще другой фильм «Авиатор». Ди Каприо рыдал, глядя на то, что мы снимаем без него.

Шел. Но биологически герою где-то тридцать лет, таким он попал в заморозку. Вот и сочли, что он должен выглядеть моложе. А я ничего не имел против того, чтобы дать Хабенскому роль Гейгера. В книге он служебный персонаж, а тут превращается в альтер эго Платонова, в его соперника. Они бьются за Настю. И начинается жесткая драматургия.

Это драма, в которой каждый имеет свою правду. Настя увлечена Платоновым. Именно в этой сюжетной линии проявляется уровень Хабенского. Я всегда знал, что он — великий актер.

— Хабенский — глубоко порядочный человек. В чем-то трагический, много переживший. Такой, на разрыв аорты. Впрочем, для того чтобы стать тонким и чувствительным, необязательно, чтобы жизнь била тебя молотком по голове. Вот у Гоголя не было внешних драм. Но была огромная внутренняя драма взаимо­отношений со смертью, он очень ее боялся. Не собственного ухода, а смерти как явления. А вместе с тем Хабенский — человек мягкий, с прекрасным чувством юмора. Такой по-настоящему... свой. Он действительно один из близких для нас с женой людей.

Я часто воспринимаю происходящее в контексте литературы. Для меня главная задача — чтобы существовал обратный процесс, чтобы мои книги становились жизнью для меня и читателей. Автор слепил глиняную куклу. И самая большая радость для него — чтобы она встала и пошла. Если он будет ее волочить на веревочках, как марионетку, которая вот тут в углу кабинета висит, никому не будет интересно. Но вот она, как говорил Набоков, замедленной подводной походкой начинает идти. И не надо уже ничего за нее придумывать: она сама все делает, а ты просто записываешь. К тому же литература имеет гораздо большее отношение к реальности, чем можно предположить. Литература не выдумывает — она берет в одном месте и переносит в другое. Вот это и есть вымысел. Мы компилируем то, что тем или иным образом стало нам известно. Это реальность, но другой нарезкой. Я ценю в жизни сходство с литературой.

Из литературных людей часто подруливают поэты, потому что поэт хочет иметь биографию. Сытый человек, развалившийся на диване, — не то. Старый, в разбитых очках и засаленном халате — совсем не то. В нем должно быть что-то байроническое. И поэты — они об этом заботятся. По счастью, я прозаик, и мне о биографии заботиться не нужно. (Улыбается.)

Тоже не нужно. Но то ощущение, о котором вы говорите, я действительно испытывал лет в двадцать-тридцать. Тогда я не писал. Знаете, когда относишься к своей жизни как к художественному явлению, ты как бы объективируешь себя. Становишься для себя «он», ведешь повествование в третьем лице.

Ну, может быть, не так торжественно — без «Евгения Германовича». Теперь как объект я интересую себя меньше. Я сейчас много думаю о старости — просто в силу возраста. Без кокетства говорю. Многие ситуации мне стали безразличны. Вещи, которые меня бы завели с полуоборота в юности, сейчас воспринимаю спокойно. Смотрите: человек перестает думать про себя «он» — и его «я» начинает включать в себя весь мир.

Да.

Я был заводной, скажу так. Мог резко ответить. Сейчас почти никому не отвечаю — ни на хорошие, ни на плохие вещи. Знаете, интересно думать над вопросом, который мне никто раньше не задавал. Я ведь, как любой другой человек, выстраивал о себе миф и придерживался его. И миф этот модифицировался в зависимости от моих занятий.

В двадцать лет я внезапно увлекся наукой — я ею и сейчас увлечен, просто у меня меньше на нее времени. Так вот, я мечтал, что совершу научные открытия. Но с таким мифом жить было трудно, потому что филология — не та сфера, где каждый день делаются открытия. Мифы имеют компенсаторную функцию — я компенсировал то, чего не может быть у молодого филолога. Читал в восхищении Михаила Бахтина и иногда думал: «Вот бы я такое нашел — хронотоп, допустим». Но когда я постепенно стал чего-то добиваться в науке, миф — строительные леса, по которым я двигался вверх, — отпал, перестал быть нужен. Это ведь включает соревновательный момент, а с возрастом ты перестаешь соревноваться.

Меня на эту мысль натолкнул Лихачев. Он как-то сказал, что не испытывает зависти: вот тяжелоатлет поднимает двести пятьдесят килограммов, а я не могу поднять и тридцати, но я же ему не завидую. Идея «то, что прибыло к тебе, отнято у другого» — совершенная глупость. Тяжелоатлет поднимает вес не потому, что отнял у тебя эту возможность. У каждого — свой путь. Эта мысль очень повлияла на меня.

Я знаю, что многие люди очень страдают. Что-то не получается, и энергия страдания преобразуется в энергию зависти. Я видел это в науке, но в гораздо большей степени — в литературе. Можно ведь смотреть на других без страдания. Когда-то я спросил Битова, чего он хотел достичь в литературе. Андрей Геор­гиевич сказал, что хотел бы на­учиться писать по-настоящему коряво. Так, по его мнению, умели писать по меньшей мере два человека — Лев Толстой и Андрей Платонов.

Почему-то приходит в голову фраза из Жванецкого: «Мы прожили долгую и счастливую жизнь и продолжаем жить долго и счастливо». Вот Лихачев, если уж мы начали эту тему, говорил, что в старости человек любит брюзжать. Поэтому, когда тебе хочется ругать молодежь — хвали, если хочешь днем спать — бодрствуй. Говорил, что в старости очень тяжело вспоминать об ошибках, которые ты совершил. Ничего уже нельзя исправить. Это самое ужасное. Ты вроде бы раскаиваешься, но ничего уже не вернешь.

Если ты, как губка, впитываешь окружающий мир, он становится частью твоего «я». Мне кажется очень показательным то, что в юности у меня было много друзей, а сейчас их мало. Они не умерли, мы не поссорились, а просто разбежались. Я все меньше нуждаюсь в общении.

Это очень трудно в зрелом возрасте. Но есть несколько исключений. Относительно недавно мы подружились с Татьяной Владимировной Черниговской — и почти ежедневно переписываемся. Мне важны ее советы.

Просто предложение подумать. В фильме из-за того, что любовная линия гораздо сильнее, этот вопрос звучит громче. Виноват он или нет, пусть решает читатель, зритель. Потому что они соавторы. Я ведь опубликовал роман, то есть, буквально, предал его публичности. Это движение текста в общество. Вот Кафка писал в стол. Бывают люди, которые искренне не интересуются тем, чтобы кто-то высказывал по поводу их книг суждение.

Собственно, из страха их книги и были написаны.

И Зюскинд такой. Он с кем-то поздоровается — и тут же, говорят, бежит мыть руки. При этом начинал как человек вполне публичный, работал тапером в парижском танцзале. Кстати, об экранизациях. К Зюскинду много раз обращались с идеей снять фильм по «Парфюмеру», он браковал все сценарии. И тогда ему предложили восемь миллионов евро. Он взял и сказал: «Делайте что хотите». И Том Тыквер снял фильм — обычный хороший костюм­ный фильм. В нем нет волшебства, только профессионализм. 

Но восемь миллионов евро.

По чистому моему влечению к такому слову. Помните, как у Тарковского спросили, что означает собака в «Сталкере»? Он сказал, что собака в «Сталкере» озна­чает собаку.

Возможно, и так.

Я бы здесь внес поправку. Прогресса в общественном смысле нет. После Гете немецкое общество аплодировало Гитлеру. Но прогресс есть в личной сфере. Нужно стараться так себя вести, чтобы было не очень стыдно в старости. Вы зададите вопрос, что в таком случае произойдет с общественным. Если каждый будет следить за собой и брать себя в руки, когда хочется сделать подлость, то в этом и будет общественный прогресс. И чем больше таких людей, с крыльями, возникнет, тем лучше. А технический прогресс всегда имеет две стороны. Одна — для облегчения жизни, другая — для ее уничтожения.

Полет человеку, мне кажется, все равно недоступен. Научный прогресс сделал так мало — мы говорим по мобильникам все те же вещи, что и люди Средневековья. На основные вопросы ответ так и не получили. Не знаем, ни как все возникло, ни как закончится. Но есть метафизический полет в небо. Вот уж не думал, что станем говорить на эту тему, но есть книга Чарльза Тейлора «Секулярный век». Там речь идет о проблеме, которая меня очень интересовала как исследователя Древней Руси. Вот смотрите: в Средневековье неверующих людей вообще не было. Но вера имела магическое наполнение — у божества просили чего-то конкретного. К такой вере прийти было легко. А когда вера перестала быть магией, когда на первый план стали выходить метафизические смыслы, от нее стали уходить, потому что мало кому нужна метафизика. По этой причине в 1917 году так легко многие отошли от веры.

Да, и он искал Анастасию, рассматривал Настю как ее второе издание. Но второго издания не бывает. Человечество, по моему глубокому убеждению, идет по спирали, это говорили еще Отцы Церкви в IV веке. История повторяется — и не повторяется. То же можно сказать и о людях. «Авиатор» — еще и об этом.

Настя — девушка прагматичная. Она договаривается о рекламе замороженных овощей, знает, как устроить жизнь. Но Платонов при этом страдает. Потому что новое чаще примитивнее старого. Лихачев (я пятнадцать лет работал под его руководством, и он одно из главных впечатлений моей жизни) как-то переключал пультом телевизионные каналы и попал на мексиканский сериал. Спросил: «Что это?» — «Мексиканский сериал, Дмитрий Сергеевич». И тогда он произнес замечательную фразу: «Интонации у них склочные и малокультурные». Это была встреча Серебряного века с мексиканским се­риалом.

Он чувствует себя ответственным за жену и дочь, которая должна родиться. И идет на компромисс со своими представлениями о должном. Ради себя он бы не стал рекламировать овощи. Но обстоятельства…

Непростой вопрос.

Вспоминаю автобиографию Чаплина. И он там смеется: «Все говорят, как под копирку: «Я провел нищую юность. Но это меня закалило и сделало добрым. Потому что я понимаю несчастных людей». А я этого не понимаю. Я добрым стал тогда, когда стал богатым. А до этого был очень злым». У всех, конечно, по-разному. Меня лет десять назад спрашивал один режиссер, который хотел снимать «Авиатора»: «В какой момент Платонов понимает, что он убил?» Мне кажется, что он, оттаяв, сразу понимает, что случилось ужасное. Но Платонову дается другой шанс, в другой эпохе, хотя так не бывает. Ведь человек может выбирать что угодно, только не время и место рождения. Еще меня спрашивали, почему я не педалировал его удивление компьютером и прочей техникой. Да потому, что он человек другого уровня проблем. Но теперь с ним Настя. Невысокого полета птица.

Женщина очень важна. Она и является крыльями, я думаю. Мужчина и женщина вместе составляют то целое, которое уже, в общем, не нуждается в окружающем мире. Мужчине, даже самому сильному, иногда надо пожаловаться. А никому, кроме жены, ему жаловаться нельзя. Заметьте, в страшные 1930-е люди искали спасения в семьях. Друзья предавали. А жены, как правило, нет. Мужчина нуждается в поддержке. Скажу сейчас важную вещь. Читают в основном женщины. В церкви — в основном женщины. В театре — тоже женщины. И вот я думаю: а где мужчины? Что они вообще делают на свете? Как писатель говорю: не было бы женщин — не было бы сегодня и литературы.