Мигель: «Мечта режиссера — надеть на зрителя маску-невидимку и запустить в свой мир»

Все прошло настолько гладко, что мне даже было немного страшно. Но потом я понял, что, наверное, десятилетний опыт все-таки позволяет нам спокойно пройти премьеру. Артисты с каким-то неимоверным рвением постоянно репетировали, находились в особняке. Александра Пятницкая, наш художник-постановщик, за месяц полностью подготовила для шоу дом. Мы весь материал сделали за месяц, а это 413 сцен. Все было сделано максимально быстро, даже раньше срока, и я впервые за все десять лет вообще не переживал.

За десять лет изменилось все: мироощущение, мое прочтение драматургии Ибсена, отношение актеров к материалу. Мы как-то все собрались, поговорили и поняли, насколько сильно выросли и что теперь на все проблемы, которые Ибсен описывает в пьесе, смотрим через совершенно другую призму.

Мы заново разобрали весь материал — изменились характеры, альтер-эго персонажей. Пьеса настолько многослойна, настолько вне времени, что сейчас она говорит уже о тех проблемах, которые существуют и у нас в душе. Думаю, сегодня и сама пьеса, и постановка выглядят намного жестче.

Изменились и мои режиссерские подходы: это была моя первая театральная постановка, а после я сделал много всего и даже недавно снял сериал. Весь накопленный за эти годы опыт я применил в обновленной версии «Вернувшихся». 

Когда я узнал про этот формат, то три дня ни с кем не разговаривал. Я обалдел от этой свободы — режиссерской, актерской, зрительской. У меня был единственный вопрос: а так можно? Можно убрать все лишнее и погрузить человека в происходящее, воздействовать на все органы чувств одновременно, а не просто посадить его в зрительный зал, как перед телевизором?

Самое ценное здесь, что мы не заставляем людей смотреть — мы предлагаем. У зрителя всегда есть свобода выбора, что смотреть, куда идти или даже уйти. Конечно, для режиссера это огромная ответственность, но в этом и весь интерес. Это же самая большая мечта: взять зрителя, надеть на него маску-невидимку и запустить в свой мир.

Потому что каждый раз вы заходите на разные спектакли. Все зависит от вашего настроения, от того, с кем вы пришли, куда вас сердце повело. Вас же только сердце там ведет — там нет никакого гайда. Как только появляется путеводитель по особняку, вся магия сразу теряется.

У нас есть люди, которые приходят по 20 раз и просто сидят в одной комнате, наблюдают за тем, как меняется пространство. А там магия: дым, свет, музыка, появляются и уходят актеры со своими историями. Были люди, которые покупали билеты по 100, по 150 раз.

Ой, разные! У людей были истерики, люди дрались, расставались, влюблялись. У нас было очень много всего экстремального. Просто в шоу очень большой эмоциональный накал: человек получает информацию не только визуально — он воспринимает ее всем телом. А когда зритель еще и скрыт маской, он встречается не только с актерами, но и с самим собой. Все это делает восприятие очень сильным. 

Обязательно. Сейчас у нас 80 процентов старого состава, а его когда-то готовили полгода. Это и психологическая работа, и специальные тренинги. Новые артисты тоже прошли большой месячный курс перед репетициями.

И у нас очень особенный коллектив. Линда Лапиньш недавно спросила меня: «Откуда ты взял такой коллектив?». Потому что здесь тебя все подхватывают и несут. Нет даже намека на зависть. У нас вообще нет главных ролей: в особняк одновременно выходят 18 персонажей и существуют там два с половиной часа, не уходя за кулисы. И у каждого может быть столько же зрителей, сколько у Тани Лютаевой (играет Хелену Алвинг, главу загадочного дома. — Прим. ред.). Все зависит только от того, насколько ты способен удерживать внимание зрителя. Если что-то не получается, обижаться можно только на себя.

Вообще нет, я даже его не смотрю — доверяю составу. Я видел, как проходят репетиции, как работают ребята, которые следят за зрителями, как настроена техническая часть. Поэтому сейчас переживаю только за финал — это очень волнительное событие и для актеров, и для зрителей. Прихожу посмотреть только его. Но вообще я перфекционист — у меня все должно работать как часы.

Главное, чтобы мне было интересно, тогда я могу горы свернуть. И управленческий процесс на самом деле очень похож на творческий: он тоже вдохновляет и заряжает, потому что в итоге люди выходят от нас с улыбками. Ты каждый день что-то изобретаешь, придумываешь, как порадовать людей, — и тогда никакой особой сложности нет. Есть усталость и нехватка времени. Но у нас отличная команда, все на своих местах. И в частном театре много свободы: ты можешь сам контролировать процесс, устанавливать свои правила и никто на тебя не давит.

Интерес к постановке хореографии я начал терять очень давно. В какой-то момент мне стало интереснее собирать действие целиком. В «Вернувшихся» я отвечаю за драматическую часть, а хореографией занимается Ксения Михеева. Мы с ней настолько одинаково мыслим, что я могу вообще не приходить на ее репетиции. Поэтому она занимается своими сценами, я своими, а потом мы все это собираем. Но на мне не только драматические сцены, еще и свет, звук, костюмы, реквизит, декорации — огромное количество работы.

Я познаю это только в работе. Мне, например, чужда школа Станиславского, считаю ее одной из наиболее травмоопасных для творческого человека, потому что там есть принцип «почувствовал — сделал». Вот это постоянное «разжечь в себе, почувствовать» может быть психологически травматичным. Я использую американскую систему Viewpoints. Там, наоборот, сначала сделал — потом почувствовал. В России ее практически не изучают. 

Это сериал про танцовщиков, хореографов, вообще про танец и про то, как этот вид искусства влияет на нас. Я режиссер, сценарий написала Даша Грацевич. Там почти нет профессиональных актеров: танцовщиков у меня играют танцовщики, хореографов — хореографы. Продюсеры очень хотели, чтобы я взял профессиональных актеров, но за те деньги и в те сроки, которые у меня были, это было невозможно. А здесь я разговаривал с людьми на одном языке, даже актерские задачи мог объяснять через наш танцевальный язык.

Из-за разных пертурбаций с телеканалами, продакшеном и прочими сложностями работа откладывалась. Но я даже рад. Я прошел все круги ада, как обычный, только что выпустившийся режиссер, который мечтает снять свою работу, — теперь у меня есть этот опыт.

Я теперь знаю, что могу это делать. Но для этого нужны вдохновение и ресурс. У меня нет такого: вот я овладел чем-то новеньким и сразу туда понесся. Я уже так сильно никуда не рвусь и понимаю, что для всего свое время. 

Сейчас случились «Вернувшиеся». К Новому году хочу выпустить еще одну театральную постановку в «Особняке» — тоже иммерсивную. А потом уже будем думать про кино. Предложения есть, но пока это не то, чего хочется. Я не хочу идти в эту профессию, чтобы заработать денег или набить руку. Это должно быть моим личным высказыванием.

Личное высказывание и желание пробудить что-то в зрителе — для меня это одно и то же. Конечно, самый правильный вариант, когда вы высказываетесь просто для Бога. Но во мне маленький кусочек тщеславия все-таки есть, поэтому я ищу отклик в лицах и сердцах зрителей. Эти процессы происходят одновременно. Но желания делать что-то только потому, что это сейчас может попасть в тренд, у меня нет и не было.

Это мой танцевальный лагерь, который уже десять лет проходит в Розе Хутор. Мамы постоянно меня дергали: «Все уже придумали танцы, костюмы, нам тоже нужна идея». А я говорил: «Ребятки, я не смогу так. У меня должно раз, хлоп — и родиться». И ровно за три дня до выезда я утром поставил песню, и у меня сразу нарисовался весь номер. 

В поддержку мам я надел каблуки. Просто они начали ныть, а я говорю: «Как вы можете ныть по поводу каблуков? Я сейчас возьму и надену!» Я заранее купил себе каблы. И удовольствие было нереальное. Я видел радость в глазах женщин, которые начали понимать, что делают их дети в танцевальных залах. Плюс их начало эмоционально отпускать — наши женщины очень сильно зажаты. А тут им дядька на сцене говорит: «Выпендривайтесь, пожалуйста, сколько хотите». 

Я думал, что видео останется для внутреннего пользования лагеря, не ожидал, что оно станет таким популярным.  
 

Она начала танцевать аргентинское танго в 70 лет. Я сначала думал, что вообще ничего не получится! А потом пошли конкурсы, победы. Она уже выступала на чемпионате, сейчас готовится к следующему.

Я, конечно, очень ею горжусь. Просто максимально не показываю виду. Она говорит: «Тебе на меня все равно, ты меня не поддерживаешь». А я делаю это втихаря. Мне кажется, именно сочетание невнимания и внимания в определенные моменты дает ей стимул идти дальше и не останавливаться.

Мои собаки. (Улыбается.) На самом деле моя жизнь — это работа. Это бесконечный процесс, который происходит у меня в голове, дома, с друзьями, с собаками, с семьей.

Выгорание, конечно, бывает, но скорее физическое. Иногда я очень сильно утомляюсь и уезжаю, например, зимовать в Таиланд. Хотя и там все равно сижу за компьютером, читаю сценарии, что-то пишу, фотографирую, придумываю. Очень много танцую один. Я привожу себя в порядок и чувствую себя просто живым, когда перестаю о ком-то или о чем-то заботиться. И вот это одиночество меня наполняет и вытаскивает из усталости.