«Меня интересует жанр полезности»: дизайнер Владимир Кричевский — о любви к профессии

Вы графический дизайнер, исследователь, коллекционер, искусствовед, автор книг. Кем прежде всего вы ощущаете себя сами?  

Я дизайнер. Очень часто смешивают понятия дизайнера и художника. Мне это очень не нравится. Дизайнер — это дизайнер, а художник — это человек искусства, artist. Для обоих важен полет фантазии и мысли, но дизайнер должен в первую очередь помнить о практической пользе того, что создает. 

Вы стали заниматься графическим дизайном, не имея профессионального образования. Расскажите, как вы к этому пришли, кем или чем вдохновлялись. 

По большей части это был западный материал. Потому что наш графический дизайн того времени — это были шестидесятые — меня настолько не удовлетворял, что, можно сказать, благодаря этому и появилось мое увлечение. Благодаря неприязни к тому, что я видел в советском графическом дизайне, вопреки ему и ради восполнения тех недостатков, которые я считал очевидными. 

Я выделял такую страну, как Нидерланды, и не я один это делал: графический дизайн там процветал и, думаю, продолжает процветать. Мой интерес к голландскому дизайну отражен в экспозиции: здесь представлены голландские марки, которые я собирал с детства, голландские плакаты и афиши, купленные позже.

Потому что страна маленькая, и это страна старой демократии, быть может, даже одной из первых демократий. А там, где демократия, там печать. Где в демократических условиях печать, там и графический дизайн хороший. Ведь у нас с этим было плохо по понятной причине: в советское время у нас не было свободы печати категорически.

Было бы желание. Работала почта — потрясающий институт. Я переписывался с основными гигантами графического дизайна Нидерландов того времени, и они были весьма великодушны. 

Что-то такое посылал. Хочу вот что рассказать. Однажды во время моей лекции, посвященной советскому дизайну двадцатых годов, которую я читал в Амстердаме, одна важная персона голландской графической культуры, куратор отдела плакатов музея Stedelijk, представила меня так: «Сейчас перед вами выступит московский дизайнер и искусствовед, который о графическом дизайне знает больше, чем каждый присутствующий в этом зале». А в зале — главном музейном пространстве Амстердама — сидели корифеи, звезды голландского графического дизайна. Реакция была очень милой: они не затопали ногами, не возмутились, они поверили тому, что им говорили.

Ваш путь к этому признанию был непростым? 

Я увлекся тем, чем не так-то легко было увлекаться в нашем отечестве, где прикладные искусства были в загоне, в отличие от станковых. Конечно, я грубо обобщаю, но суть такова. Это вызывало у меня сожаление, потому что мой наивный и в то же время трезвый рассудок диктовал совсем другую мысль: прикладное должно быть более развитым, ценным и нужным, потому что оно штучное и работает на качество жизни людей.

В России не так: у нас до сих пор процветает станковизм. Думаю, что это органическое свойство нашей жизни, наша природа. И это не хорошо, не плохо, просто данность. 

Всёчество — это интерес ко всему. И убежденность в том, что профессионал не должен ничего отвергать, не считать своим, а должен внимательно во все всматриваться и впитывать. Тем более что речь идет о графическом дизайне, который окружает нас постоянно, сопровождает всю нашу жизнь. 

Нужно знать все для того, чтобы на чем-то сосредоточиться и разобраться, — отсюда вытекает вторая часть названия. И уже на основе разборчивости говорить о конкретном, причем не только о хорошем, но и о плохом. Я всегда это делал и никогда, говоря о плохом, не ругался. Говоря о хорошем, мог прийти к восторженной интонации, но, говоря о плохом, всегда себя сдерживал. Это совершенно необходимо, особенно в русской прикладной культуре, в которой плохое процветает настолько, что отвергается. Это не относится к живописи, музыке, литературе или другому классическому искусству — только лишь к графическому дизайну. 

Нет таких жанров, и вообще хороши те жанры, которые нужны людям. Меня интересует жанр полезности — совершение полезных действий по отношению к людям, обществу. 

Чтобы заниматься графическим дизайном, нужно знать дизайн самых разных вещей — от станков до одежды. Если я от этого интереса откажусь, мой графический дизайн что-то потеряет. Я должен разбираться и в автомобилях, и в табуретках. И я это очень остро чувствую с детских лет. 

И все же, если говорить о всёчестве, невозможно ведь постоянно обращать внимание на все вокруг. Какими характеристиками должны обладать предметы, чтобы вызвать у вас интерес? 

Нет, мне действительно все интересно. Но это не значит, что я день и ночь хожу по свету и выискиваю что-то для изучения. Здесь должно быть осознание важности визуального мира как такового. В отличие от литературы, которая на Руси всегда блистала и будет блистать, зримый мир проигрывает, и очень сильно. Я обобщаю, но русский человек в крайнем случае готов идти на выставку живописи, но какие-то печатные бумажки... Печатный графический мир состоит из сотен жанров — мелочей, всяких пустяков. Все это у нас не котируется, и я говорю об этом без малейшего сожаления — так сложилось. 

А можно ли научить человека видеть красоту или хотя бы просто обращать внимание на обычные окружающие нас детали? 

Конечно, можно. Для этого научить любить свой предмет. Ключевое слово — любовь. Любовь к своей профессии, к предмету. К сожалению, зачастую в графическом дизайне больше какого-то прагматического интереса: это приносит хорошие заработки и прочее. Но я утверждаю, что главное — любить тот предмет, которым занимаешься. И важно не заниматься тем, что не любишь. 

Мы живем в очень комфортабельной искусственной среде, но она сильно проигрывает в красоте среде естественной. У нас прекрасная природа, а вот материальная культура оставляет желать лучшего: очень много дурновкусия, к сожалению. Я не могу аргументировать как философ, поскольку я им не являюсь, но предполагаю, что это, как и другие наши беды, может быть связано с масштабом и необъятностью нашей страны. 

Нет, они все мне дороги, потому что понятие халтуры меня не касалось никогда. Это одно из тех явлений, которые являются величайшей русской бедой. Слово «халтура» очень трудно объяснить иностранцам. И если вы посмотрите в словарь, увидите, что прямого перевода нет. 

Мы с ним редкие друзья: дружим с шестилетнего возраста, и наша дружба ни на секунду не прерывалась. Есть только одно «но»: мы живем в разных районах города. Александр — фотограф от Бога. И он тоже своими силами пришел к этой профессии. 

Это какие-то сложные ощущения. Среди них есть и тревога, потому что время, запечатленное на снимках, уже ушло. Наверное, отчасти на этом и процветает искусство фотографов: они ловят момент, а после он уходит. 

Как всякий человек, надеющийся на то, что он в той или иной степени близок к какой-то истине, я склонен к поучению, но стараюсь делать это как можно деликатнее. Те, кому мне удалось это передать, по-моему, вполне довольны.

Одну из этих мыслей я уже озвучивал в нашем разговоре — важность прикладной графики в нашей реальной жизни. А вторая мысль, что заниматься этим крайне интересно. Это мой такой обязательный минимум. 

Как вы относитесь к современному графическому дизайну? Сейчас ведь все изменилось: активно используются нейросети, шаблоны, ручного труда и творческого участия человека стало намного меньше. 

Мы имеем дело со свободой печати, и у нее два последствия: положительное и отрицательное. Свобода — это хорошо, она нужна. Но она же может провоцировать потребительское отношение, что мы и наблюдаем. 

Без лишней скромности скажу, что это возможно. Хотя бы потому, что перед вами живой пример человека с другим отношением. Не только возможно, но еще и остро необходимо взяться за ум и прекратить гнать пургу — что-то такое жаргонное хочется сказать по этому поводу. Делать туфту, которой сейчас очень много именно на почве свободы печати. Я не призываю к возврату к несвободе, было много и всякой идеологической, политической туфты. Но было и гораздо больше требовательности. 

То, что мы видим сейчас, — это катастрофа. Так жить нельзя. Русские люди могут гордиться тем, что они живут так, как нельзя. И они гордятся, зачастую не прямым текстом заявляя об этом, а любуясь всяким идиотизмом, маразмом, смакуя это. В общем, мы живем в трудной, я бы даже сказал, тяжеловатой стране. Это наш минус. Но это и плюс в том смысле, что мы выживаем и остаемся самими собой. Вот такой парадокс. 

Было, конечно: в юности я шокировал родителей заявлениями о том, что хочу эмигрировать. Но сейчас понимаю, что это было своего рода юродство — раздвоение сознания, не совсем правда. И слава Богу, с этим совершенно покончено. 

Несмотря ни на что, я своей страной горжусь. Чем дальше, тем больше угасает мой интерес к Западу. Я и этим про себя страшно горжусь, потому что было ведь совсем наоборот: я был западником, и я это преодолевал. Сейчас я антизападник — не в том смысле, что я против Запада, а в том, что с какой стати меня должно интересовать, что происходит там. Моя голова должна болеть по поводу своего. Ничего лучше Отечества нет, и нужно украшать его любыми возможными способами.