Из глины вышли. Интервью Алены Бердовой с художником Алексеем Морозовым

В павильоне Кыргызской Республики на 61-й Венецианской биеннале глиняная «Последняя скульптура» сохнет сама, без обжига, до 22 ноября. Потом работу законсервируют. Состав сохранит трещины, деформации, усадку. «Последней» она названа потому, что слеплена руками человека в век технологий, когда все печатается на 3D-принтере. Алексей Морозов таким образом продолжает свое исследование манупорта — объекта, который человек вводит в культуру, никак не обрабатывая. «Последняя скульптура» — часть проекта BELEK («Дар»), которым художник, родившийся в Кыргызстане, представляет национальный павильон.

Вам не мешали зрители? 

В музыке композитор и исполнитель разделены. Но можно, как Рахманинов, совмещать. Здесь примерно та же история: есть момент, когда ты сочиняешь скульптуру, и момент, когда исполняешь. Шла видеозапись. Иногда мне казалось, что в павильон залетела птица, а оказывалось — просто микрофон попал в поле зрения. Но это не мешало.

Необожженная глина непрочна, а скульптура должна смотреть в вечность. Как такие работы существуют на рынке? 

Прежде чем исполнить вещь в мраморе или бронзе, ее создают в глине или воске. Я делал объект из глины, потому что она — начало скульптуры. К тому же биеннале — не коммерческая история. Прежде всего это публичное высказывание. Я создавал павильон страны, в которой родился. Сейчас, говоря спортивным языком, я играю за сборную. Кстати, скульптуры BELEK на площади — из другой глины, они могут находиться на открытом воздухе. А моя сделана из сырой глины. Если вынести ее на улицу, после нескольких дождей она развалится. В Центральной Азии, где я вырос, много домов построено из не­обожженной глины. Но там дожди редки, а кровля отводит воду. Все зависит от условий, в которых существует материал.

Горы и Иссык-Куль. Но поскольку кыр­гызы — кочевой народ, очень важно нематериальное: культурное наследие, игра кок-бору. Надо посмотреть, как в нее играют. Сам я не умею. Для этого нужно родиться на коне и руки иметь как гидравлические клещи. Верхом я езжу с детства, но для кок-бору надо стать кентавром. Такое сращение человека и коня порождает симбиотический организм. Для меня кентавр — символ кочевника.

Почему проект называется BELEK («Дар»)? 

Кыргызстан играет важную роль в обеспечении Центральной Азии водой. От него зависит сельское хозяйство соседних стран. Есть и другой пласт — советское инфраструктурное наследие. Плотины, гидроинженерные сооружения создавались для огромной страны. На Токто­гульской ГЭС мы провели много съемок для видеофрески. Я рассматриваю два типа дара. Материальный — вода, инфраструктура, наследие, которое порой становится бременем. И нематериальный — культура кочевников, кок-бору, эпос «Манас».

Это эстетический выбор. Я родился в Кыргызстане, мои предки по материнской линии жили в Центральной Азии с середины XIX века. По большому счету, вся моя жизнь проходит в кочевничестве. Одной ногой я вступил в Италию двадцать лет назад, окончательно мы переехали в 2015-м. Сначала долго жили в Умбрии. Потом надо было найти для детей сильную школу. Мне хотелось, чтобы они изучали древнегреческий и латынь, в итальянском классическом лицее это основные предметы. К тому же после Москвы с ее пробками подумал: «Надо спасать свою жизнь». Я не мог тратить столько времени на перемещения — это делает жизнь художника невозможной.

Я люблю мегаполис, но он прежде всего для общения. Если работа связана с коммуникациями, сделками, встречами, там прекрасно. Но у меня был год, когда всего четыре раза нашлось время поработать в мастерской. Мне важно, чтобы от дома до мастерской можно было дойти пешком. Чтобы дети могли сами ходить из школы на футбол или музыку. Повесить ключ на шею и дать им возможность самостоятельно существовать — как мы росли в восьмидесятых.

Я сказал, что прихожу на пять лет: сделаю важные для школы реформы и уйду. Проработал четыре, потому что мне срочно понадобилась операция на позвоночнике. Я заметил, что студенты бывают двух типов. Одни приходят, потому что не видят себя вне искусства. Другие — с планом построить карьеру (у этих, как правило, ничего не получается). Можно стать чиновником от культуры, но к искусству это будет иметь опосредованное отношение.

Я хотел вывести программы на новый уровень. Мы организовали мастерские, в том числе для молодых преподавателей. Ведь одна из первых проблем художника — отсутствие мастерской. Второй задачей было возвращение к академической традиции. Поколение уйдет, восстановить преемственность будет трудно. Русская академическая школа рисунка — ценный ресурс. Важно уметь рисовать по школе, а не механически срисовывать.

Вы подталкивали своих детей к искусству? 

Мне кажется, это неправильный путь. Я видел много людей, ставших творческими единицами по наследству. Если ребенок сам рисует каждый день, если это его любимая игра, тогда да, нужно включиться и помочь. Но толкать его туда только потому, что ты уже построил карьеру и ему будет проще, — значит открывать путь к несчастью. Сын выбрал архитектурную инженерию, дочь — промышленный дизайн.

Мы с женой недавно вспоминали: в детстве они были ангелами, не устраивали истерик. Я им ничего не запрещал, мы находились в диалоге. Отец когда-то сказал: главное — слушать ребенка, говорить с ним. И чем бы я ни занимался, если дети подходили и начинали что-то рассказывать, я слушал. Конечно, воспитанием в основном занималась жена. Меня часто не было дома, нужно было зарабатывать. Но если можно было пойти играть в футбол, шли играть. Они выросли разные. Сын больше тянется к маме. Такой неаполитанец — он и болеет за «Наполи». Для него мамочка превыше всего.

Ваша жена работает? 

Маша — классный живописец. Периодически пишет для себя. Но сразу сказала, что всеми этими нашими contemporary заниматься не будет. Современное искусство — это визуальная философия, которая ей не близка. Было время, мы вместе работали, например делали студию для телекомпании «ВИD».

А вам подходит такое распределение: жена берет на себя быт? 

Мне жена не для этого нужна. У нас нет даже обязательного общего ужина каждый вечер. К тому же я сам умею готовить: и итальянское, и плов. Детей Маша не очень отягощает домашними обязанностями, а они сами не стремятся отягощаться. Дочь приезжает из Флоренции взрослым человеком, а с нами снова становится ребенком.

У ваших кариатид очень реалистичные лица. Кто позировал? 

Году в 2006-м одна девушка работала рядом на арт-ярмарке, мой брат познакомился с ней, пригласил позировать. Модель, с которой сделана самая известная кариатида, жена увидела в мос­ковской маршрутке. Сейчас она живет в Америке, Маша поддерживает с ней связь. У кариатиды, посвященной моему любимому певцу Джеймсу Боумену, этому ангельскому голосу, — ее лицо.

Как у вас складываются отношения с арт-миром? 

Это специфический бизнес, близкий к моде: речь идет о продаже предметов роскоши. С кем-то дружба, с кем-то — товарищеские отношения, с кем-то — неприязнь. Человек остается человеком.

Я неплохо знал Георгия. Он был очень стильным человеком. Мне кажется, дело в том, что в современном искусстве не так много примеров телесности. А людям, которые покупают искусство, особенно в России, часто важно видеть сходство изображения с изображаемым. Когда есть художник с понятным языком и люди, формирующие мнение, много и хорошо говорят о нем, покупатель испытывает облегчение. Он приобретает вещь, которая ему понятна, но знает, что это модное современное искусство. Мне кажется, Георгий — как раз на стыке этих двух запросов.

С 2015 года я выстраиваю выставочную трилогию. Первая часть называлась Pontifex Maximus, вторая — Exodus, третья — Manuport. Проектом для биеннале я начал третью часть. Думаю, следующие пять лет посвящу ей. И мне пришло приглашение от Галереи Боргезе и Министерства культуры Италии сделать в 2027 году персональную выставку. Это ближайшие планы.