Елизаветинская эпоха. Интервью с Елизаветой Молчановой

«Нам всем не хватает любви. Каждый человек — творческий, нетворческий — хочет похвалы, внимания, тепла. Сила моя — в том, что я даю эту любовь». Так Елизавета Молчанова отвечает на вопрос, зачем стала партнером дизайнера Андрея Артемова в его марке Walk of Shame. Когда об этом объявили в прошлом декабре, за Андрея радовались все, кроме тех, кто завидовал: Елизавета замужем за градообразующим девелопером Андреем Молчановым, создателем района «ЗИЛАРТ» в Москве, основателем «Группы ЛСР», «форбсом» номер сто двадцать восемь.

Одной ее любви к бренду Артемову хватило бы. Но Молчанова активно, тогда еще серым кардиналом участвовала в подготовке первого за четыре года показа WoS в Грибоедовском ЗАГСе в мае 2025-го, сама нашла место под новый офис, организовала переезд цеха, собственноручно мыла оборудование. И в этот самый офис ходит почти каждый день, причем с радостью: «Всегда находится задача, которую нужно решить. Я чувствую себя востребованной. Получаю удовольствие от общения с людьми, узнаю что-то новое, вижу красивую молодежь, у меня есть повод наряжаться. Меня радует, что я могу где-то пригодиться».

И встречаемся мы с ней в новом, флагманском бутике WoS на первом этаже чобановской Zilart Tower. Через несколько дней открытие — рабочие вставляют последние стеклопакеты в витрины, на рейлах уже развешаны вещи из новой коллекции. Сияет благородная темно-коричневая американская кожа на диване длиной во всю стену в зоне кафе. Этот диван Елизавета попросила архитектора бутика Петра Юшина сделать по-домашнему глубоким, и теперь уютно устраивается на нем, подобрав ноги.

С Артемовым они познакомились двадцать лет назад на вечеринке Илоны Столье, дружат с тех пор. Молчанова не только любит, но и носит его далеко не скромную одежду, включая прозрачное платье из «рыбацкой» сетки (в этом сезоне ей, впрочем, особенно нравятся кожаные куртки). «Андрей никогда не пригласил бы меня к сотрудничеству, если бы ему не нравилось, как я справляюсь с этими вещами, — говорит Елизавета. — Они помогают мне чувствовать себя уверенной и красивой. А женщина должна чувствовать себя сексуальной, красивой, сильной, желанной. Собой. У Андрея есть свое видение женщины, и это главное в дизайнере — его лицо, автобиографичность, смелость. Это прежде всего художник. А творческие люди выбирают себе в компанию таких же по духу людей. Мои друзья называют меня Жар-птицей. Жар-птица — это не женщина, это энергия. Я очень общительная, люблю собирать вокруг себя людей, они меня духовно обогащают. И я люблю восхищение».

И я, как Коровьев на балу Воланда, в восхищении. В том числе подушками на диване: благодаря им мне, которому не по чину взбираться на диван с ногами, можно в нем не утонуть. Леопардовый принт на подушках — тоже идея Молчановой. «Это мой характер. Я хищник, — смеется она. — Могу кусаться, но в целом этого не люблю».

Вот, кстати, об этом. На памяти тех, кто следит за перипетиями российской моды, несколько примеров союзов творческих и деловых людей, чья лодка любви разбилась о скалы их характеров. Скажем, партнерство Оксаны Лаврентьевой и Александра Терехова, завершившееся потерей бренда. Благими намерениями, получается, вымощена дорога в ад? «А я не говорила ничего о благих намерениях, — улыбается Молчанова. — Наши профессиональные умения и жизненный опыт позволили нам увидеть в нашем творческом союзе будущее, вот и все. У меня есть определенные навыки в устройстве пространства и в развитии бизнеса, которое мы видим одинаково: мы хотели бы красиво наряжать москвичек и гостей нашего города, видеть в нашей одежде как можно больше людей. Мне кажется, сотрудничество Оксаны и Терехова было успешным. Другое дело, что они не могли удержать свои личные взаимоотношения. Прежде всего люди должны уметь слышать друг друга, поддерживать и уважать. Мы с Андреем решили, что недовольство — если оно случится — будет озвучено в корректной и вежливой форме. Партнерство, дружба, любовь — это все работа по преодолению себя. В семьях очень много разводов, потому что люди не разговаривают. Секрет любви — в совместном развитии и совместной поддержке».

В этом смысле ее собственная семья — идеальный пример. «Меня восхищает в нем каждый день все, — рассказывает она о муже. — Особенно его жизнестойкость, то, как он хладнокровно справляется с кризисами, его управленческая смелость, масштабнейшее видение, которое позволяет ему просчитывать все на шаг вперед». 

Тут я вспоминаю, как Андрей Юрьевич десять лет назад рассказывал «Татлеру» о том, какой город будущего вырастет на руинах завода ЗИЛ: набережные, парки, фонтаны, музей-филиал Эрмитажа, башни звезд нашей архитектуры — Сергея Чобана, Сергея Скуратова, Евгения Герасимова, мастер-план, разработанный Юрием Григоряном, создателем Barvikha Luxury Village, нового генплана парка Горького, музейного городка ГМИИ имени Пушкина. Шестьдесят пять гектаров, полтора миллиона жилых квадратных метров. «На карте я увидел возможность, которая выпадает раз в жизни, — оставить след в истории, как бы напыщенно это ни звучало. Все помнят архитекторов, а строителей почему-то забывают», — говорил Молчанов в интервью. За шанс реализовать свою мечту он отдал тогда двадцать восемь миллиардов рублей, обойдя, например, Виктора Вексельберга, и много больше — после.

История продолжает твориться прямо сейчас, за окном. «Хорошо, что вы про это вспомнили, — говорит Елизавета. — У меня есть домашнее видео. 2014 год, мы все в спецодежде ЛСР стоим на крыше одного из первых зданий здесь и поздравляем моего мужа. Я говорю, что скоро здесь расцветет район. И только он точно представлял, что получится. Когда он в 1993 году решил заниматься строительством, не было никакого опыта, не было никаких знаний. А через тридцать лет в Москве научились строить вот так. Я была в Нью-Йорке, на Манхэттене есть потрясающие здания, произведения искусства. Но так, чтобы целый район! Этим мой муж меня и сразил — ежедневным выполнением обязательств. Когда люди обращаются к нему за помощью, он всегда старается помочь. Это редчайшее качество. Он умеет слышать, он умеет помогать, он умеет быть рядом. Верный и надежный товарищ в семейной жизни и в работе».

Эти чувства взаимны. В той же статье в «Татлере» говорилось: «В его офисе на Тверском бульваре интерьер может меняться, но портрет Лизы фотографа Владимира Клавихо-Телепнева непременно висит напротив стола. Лиза есть всегда. Она соавтор Андрея по жизни». «Я считаю, что брак — это сакральная вещь, — подтверждал Молчанов. — И каждому человеку дается шанс встретить свою половинку. Несчастны люди, которые ее пропускают, — иногда в надежде встретить другую половинку, которая окажется чуть лучше. Свою половинку, уверен, я не пропустил».

Свой музей «ЗИЛАРТ» он, например, открыл 1 декабря прошлого года, в день рождения Елизаветы. Выставлена там личная коллекция Молчановых, свыше восьми тысяч предметов: авангард, нонконформизм, современное российское и зарубежное искусство, собрание искусства народов Западной и Центральной Африки ленинградско-нью-йоркского художника и скульптора Михаила Звягина (Андрей Молчанов выкупил все полторы тысячи артефактов), работы классиков отечественной и мировой фотографии, мебель начала XX века.

«Искусство должно быть увиденным, — говорит Елизавета, пока мы идем в музей, он через дорогу от бутика. — Мой муж собрал коллекцию, олицетворяющую его внутренний мир, его вкус, его душу, и взял на себя смелость вынести это на суд зрителей. То же самое мы делаем с Андреем Артемовым. Важно создавать красивые места, красивые вещи, чтобы наш город стал еще красивее. Девелоперы тоже художники. Мы строим город будущего, а значит, нужно культурное пространство. Эмоциональное здоровье человека зависит в том числе и от эстетического удовольствия, комфорта, культуры. Если приучать людей к культуре, жизнь во всей стране изменится».

В просторном фойе музея нас встречает генсековский черный ЗИЛ, но дальше становится уютнее. Только что тут открылась выставка коллекции Петера и Ирене Людвиг. Людвиг был одним из богатейших немецких кондитеров после войны и собрал огромную коллекцию искусства, в том числе за ХХ век. Со временем он стал открывать по всей Германии, а потом и в Восточной Европе свои музеи, куда отдавал работы из коллекции. В 1994-м он подарил сто пятьдесят шедевров нашему Русскому музею. Теперь почти все они здесь, у Молчановых: Уорхол, Кифер, Базелиц, Бойс, Пикассо, Твомбли, Кабаков, Булатов, Пивоваров. Причем даже в Мраморном дворце в Петербурге работы никогда не выставлялись вместе в таком количестве. И Москва видела что-то из коллекции Людвигов лишь раз: человек-пропеллер Ольга Свиблова смогла добиться гастролей в 2018-м. А тут частный музей, года еще нет, и сразу такое. «Все дело в обаянии моего мужа и чудесного произведения Чобана, — улыбается Елизавета. — Но, думаю, для Русского музея сыграло свою роль и то, что коллекцию сможет увидеть новая аудитория в новом московском районе. Удивить москвичей сложно, Москва — город номер один по выставкам».

Нельзя, однако, сбрасывать со счетов и тот факт, что художественным консультантом музея «ЗИЛАРТ» трудится Александр Боровский, заслуженный деятель искусств, с 1989 года заведующий Отделом новейших течений Русского музея, курирующий помимо прочего и коллекцию Людвигов. «Величайший искусствовед, друг нашей семьи», — характеризует его Елизавета. «А эта дружба как возникла?» — любопытствую. «Я же говорю: мой муж — волшебник. Гений общения. Они оба выбрали для себя в качестве предмета интереса послевоенное искусство, дружат, вместе занимаются созданием коллекции музея, получают удовольствие от того, что смотрят в одном направлении. Никакие финансы или другие достоинства, кроме симпатии, кроме любви к искусству, не могут заставить Боровского делать то, чего он не хочет».

Мы поднимаемся на самый верх музея. Там на террасе пятого этажа установлена инсталляция архитектора Александра Бродского «Приют невинных». Покосившийся, покрытый рубероидом деревянный вагончик, словно сарай на бабушкиных шести сотках. Внутри шкаф с облупившейся краской, связки старых книжек, эмалированная советская раковина, теплый нежный свет. Александр Бродский — еще одна священная корова нашего арт-мира, один из основоположников «бумажной архитектуры», автор идеи пространств модного петербургского музея «Полторы комнаты Иосифа Бродского», «Ротонды» в Никола-Ленивце. «Он великий архитектор, все его проекты — энергетические порталы, — говорит Елизавета. — А этот — мое место силы. „Приют невинных“ — это про меня». Видя мой удивленный взгляд, она объясняет: «Я выросла в Петербурге, лето проводила за городом, на даче в Разливе, играла с мальчишками у „Шалаша Ленина“. „Приют невинных“ переносит меня в то время. Рубероид, книги, шум детства, и тебе никто не нужен для счастья. Мне кажется, таким способом Бродский говорит, что счастье все-таки внутри нас. Это как Екатерина II предписывала приглашенным на свои поэтические вечера „оставлять чины и победы за дверью“. Мне кажется, очень по-питерски. У нас принято стесняться, даже прибедняться. А в Москве принято нести свои достоинства с гордостью. Это город сильных людей».

— Если оставить чины «хозяйка музея, коллекционер, меценат», вы кто? — спрашиваю.

— Я вообще хотела бы быть музейным работником. Бабушкой, которая сидит на стульчике, — смеется она. — Я не хозяйка музея, это музей моего мужа. Я старомодный человек, разделение ролей в моем мировоззрении очень четкое, и это мне помогает справляться. Жена — это про дом.

Они познакомились с Андреем Молчановым двадцать три года назад. Елизавета к тому моменту переехала в Москву, училась на психфаке МГУ («Я была молода, искала себя, а еще мне нужно было найти ответ на вопрос, как выжить в Москве, потому что это было непросто: в этом городе совершенно другое отношение к жизни»). Мечтала, «как все молодые, о любви». Андрей Юрьевич уже был доктором экономических наук (тема диссертации объясняла все про его отношение к своему делу: «Экономико-организационное обеспечение управления качеством в строительном комплексе»). Его «Группа ЛСР» на тот момент стала крупнейшим производителем кирпича в Петербурге и Ленинградской области, а будет крупнейшим в стране. Молчанов немало построил в родном городе, пришел в Москву. За год до того развелся, мало куда выходил. Когда друг пригласил его на свадьбу в Москву, раздумывал, ехать ли. Решился: «Если совсем никуда не буду выбираться, то никого и не встречу». В числе гостей была Елизавета. «Был чудесный вечер, я села за стол и увидела Андрея, — вспоминала она в интервью своему партнеру по фешен-бизнесу Андрею Артемову. — Но когда он начал собираться, я поняла, что если он уйдет, мой мир разрушится. И вот я говорю нашему общему другу Славику: „Скажи Андрею, чтобы он довез меня до машины“. И вот как двадцать три года назад он меня подвез, так мы до сих пор вместе».

Спрашиваю, куда пошли на первое свидание. «В гостиницу „Европейская“, — отвечает Елизавета. — Бар там — историческое, чудесное место. Архитектор Лидваль, северный модерн. Мы болтали про детство, про наши семьи, наши травмы».

Родители Андрея Юрьевича развелись, когда он был ребенком.

— А у вас что за травма? — спрашиваю.

— Папа ушел в детстве. Это до сих пор каким-то образом влияет на сорокадевятилетнюю женщину, — говорит она, стараясь продолжать улыбаться. — Всю жизнь стремишься сделать так, чтобы тебя полюбили. И я вижу, что это приносит плоды, потому что люди любят, когда их любят, о них заботятся, и это все возвращается ко мне троекратно. Так что даже детская травма может принести пользу в жизни. Женщина без травмы — о чем с ней разговаривать? — смеется она наконец.

Через три дня после первого свидания Андрей Юрьевич сказал ей, что если она похудеет, он на ней женится.

— Тоже не так чтобы не токсичный поступок, — говорю.

— Я столько его достоинств перечислила — немножко перчинки не повредит, — хохочет Елизавета. — Как у любого мужчины, у него было свое видение красоты. Ему казалось, что без моих трех килограммов его личная жизнь будет лучше.

Это она заразила его страстью к коллекционированию, болезнью, как говорит сама. «Это действительно болезнь. Она вспыхивает и изводит тебя. Мания: нужен набор определенных предметов для того, чтобы история в твоей голове сложилась. Мы стали обустраивать наш быт. А когда обустраиваешь быт, начинаешь думать о том, чем украшать дом. Мы стали выбирать предметы вместе, поняли, что получаем от этого огромное удовольствие. Посещали каждого художника, который нам нравился, выставки, музеи. Тратили огромное количество времени, чтобы приобрести насмотренность. И потихоньку начали что-то покупать из живописи. У нас абсолютно разные вкусы. Я ретроград, люблю классику, авангард, довоенное искусство, то, что ценит мой муж, вы уже знаете».

— На кого из молодых обратить внимание, получается, у вас глупо спрашивать? — говорю.

— Почему? Советую Никиту Пирумова — я познакомилась с ним в галерее Марины Гисич. Недавно была на выставке «Молчание звезды» в ММОМА, приобрела замечательную вещь Люси Соловьевой «Ретроградная Элли».

Она показывает мне фото в телефоне: фирменная соловьевская грустная девушка старомодной красоты с большими глазами, румянцем и с сигаретой.

— Мне показалось, что это я.

И она снова смеется.

Это родом из Питера. «Я люблю страдать и грустить. Питер — это всегда страдания: серое небо, туман, дождь. Плюс тринадцать летом — моя любимая погода. Обожаю ночь, потому что родилась первого декабря. Ночь, фонарь — это мое. Ты идешь по холоду, у тебя мерзнет нос, ноги вечно холодные, но ты идешь и знаешь, что где-то есть свет, любовь, твои друзья».

Она, как обычный ленинградский ребенок, училась в школьном центре при Эрмитаже. Но чтобы полюбить искусство, можно было обойтись и без этого. «Из этих фасадов и портиков — классических, в стиле модерн, эклектических, с их колоннами, пилястрами, лепными головами мифических животных и людей — из их орнаментов и кариатид, подпирающих балконы, из торсов в нишах подъездов я узнал об истории нашего мира больше, чем впоследствии из любой книги», — цитирует она Бродского. «Питерские фасады — это история искусства, которую тебе насильно преподают с детства».

Елизавета — тогда Генина — жила в самом центре, на 8-й Советской, она почти вся состоит из «обычных красивых питерских доходных домов». До Смольного, Таврического сада — минуты. В Таврический на каток она ходила с дедушкой и называет его и бабушку самыми важными людьми в своей жизни. Дедушка был столяром-реставратором: «Мы ходили по помойкам и собирали вещи, их реставрировали. Я думала, что буду реставратором, это моя мечта детства. Я очень люблю дерево, у меня замечательная коллекция мебели, которую я собирала много лет — это тоже из детства. Бабушка была чудесной рукодельницей. Вышивала, плела макраме. Благодаря им я люблю работу руками. И это тоже перекликается с модой».

По первому образованию она при этом экономист. Это-то как случилось? «У меня был друг, Кирилл Михайлов. Его папа был ректором Инженерно-экономической академии. Девчонка была влюблена в Кирюшу, а потом оказалась, она была влюблена в него для того, чтобы поступить в институт», — смеется Елизавета.

В последнем классе школы она по обмену поехала учиться в Америку. «Так я поняла, что не смогу стать эмигрантом. Хочу жить среди своих, на своей территории, говорить на своем языке». Школа была инклюзивной, нормотипичные дети учились вместе с особенными — спустя двадцать пять лет Елизавета откроет благотворительный фонд «Доброториум» с центром творчества для детей с ограниченными возможностями в Одинцове. «У одного из моих сыновей в школе был очень хороший преподаватель драмы, — вспоминает Елизавета. — Как-то раз они с классом выступали в реабилитационном центре для подростков — сын сказал, что такой эмоциональной отдачи они не получали больше нигде. Для меня это стало толчком». Молчанова пошла в администрацию Одинцовского района, выяснила, что подростков с ограниченными возможностями здоровья — семь сотен, они сидят дома, и решила «создать для них комфортную среду». В этом году на десятилетие фонда устроили с подопечными фестиваль русской народной музыки в Парке имени Ларисы Лазутиной. «Ко мне там подошла одна из мам. Рассказала, как многие годы ходила в медицинские учреждения, где ей говорили, чем это нужно лечить. Она чувствовала себя ущербной, ей казалось, что она плохая мать. А у нас она поняла, что она не одна. Нашла ответ, как продолжать чувствовать себя счастливой. Эти дети прекрасны, они способны на многое. Просто к ним нужен особый подход. Этот подход плюс доброжелательная атмосфера творят чудеса».

У самих Молчановых шестеро детей. Старшему, Егору, сыну Андрея Юрьевича от первого брака, — тридцать два, он папина правая рука в бизнесе. «Стал, по словам мужа, сильным управленцем, то есть принимает осознанные решения и берет на себя ответственность. Для отца нет лучшего подарка». Остальные дети пока за партой, кто в школе, кто в университете: «Муж говорит: „Им еще всю жизнь работать, пусть учатся“».

— Какая вы мама? — спрашиваю.

— Не очень хорошая, потому что занятая, — смеется Елизавета. — Но дети подросли и меня отпустили, сказали: «Ты заслужила заниматься тем, чем хочешь».

— Хорошие дети, — говорю. — Избалованные?

— Да. Я сама была избалованной. Меня не ругали, хвалили, не подрезали крыльев. Когда даешь ребенку крылья, он летит с радостью, с верой в себя. А от избалованности лучшее лекарство — жизнь.

Дети, конечно, творческие. Мама хранит в компьютере созданные ими видеоклипы, стихи, песни: в семье традиция дарить друг другу подарки, сделанные «своими руками, своими головами, голосами». А вот любовь к коллекционированию передалась лишь младшему сыну Луке. «Он собирает эти пластиковые фигурки, я даже не знаю, как они называются, но он относится к этому с таким же трепетом, как я. Разбирается во всех сериях, всех направлениях, знает места, где эти вещи продаются, куда бы мы ни приезжали. И он этим занимается сам».

Мы выходим из музея. Сентябрьское солнце играет на медных фасадах Сергея Чобана. «Почему здания должны быть красивыми? — говорит Елизавета. — Надо жить с достоинством. Помимо внутреннего такта, уважения к людям, знаний, это включает в себя еще и эстетику: важны и внешность, и интерьер дома, и фасады, и городская архитектура. Этика с эстетикой не спорят, они живут вместе. Поэтому этот район получился, как теперь говорят, модным. Ты приезжаешь на „ЗИЛАРТ“, и ты поражен тем, как девелоперы у нас научились баловать своих жителей. Это очень по-московски».

— Что надо сделать с Москвой, чтобы она окончательно похорошела? — не могу не пошутить я.

— Каждый должен начать с себя, делать что-то лучше. Правда, с себя, бывает, уже поздно, так что нужно начинать с детей. Нужно воспитывать их в творческой среде. Тогда они станут архитекторами своего будущего. Внуков я, например, обязательно поведу в музыкальную школу.

Музыку Молчановы обожают. «Классическая музыка — то, чем мы дышим сейчас. Мы поклонники маэстро Гергиева, у него удивительная манера исполнения, питерская, понятная мне. Стараемся посещать все его концерты. Вчера были на открытии сезона в Большом театре: маэстро утром играл „Золушку“ на Исторической сцене, днем на Новой сцене дирижировал Пятой симфонией Шостаковича, а вечером — „Мадам Баттерфляй“ снова на Исторической. Великий человек, великий музыкант. Он всегда открыт, воодушевлен, всегда голоден, и он получает огромное удовольствие от музыки, от жизни. Слушайте, а пойдемте завтра на концерт? Маэстро будет вместе с Иваном Рудиным играть Второй концерт Шостаковича. И будет „Ленинградская“ симфония».

От таких предложений не отказываются, так что следующим вечером я в партере «Зарядья». «Ленинградская» сыграна грандиозно, публика не отпускает Гергиева пятнадцать минут.

— Вы теперь всегда будете ходить на его концерты! — смеется Елизавета. — Я живу в театре, все, что меня держит, — это музыка. Она дает мне огромное вдохновение.

Все тот же архитектор Александр Бродский сейчас работает над проектом концертного зала на «ЗИЛАРТе» («Я уже сама завидую жителям района», — говорит Елизавета). Появится и джазовый клуб ее друга Петра Востокова, руководителя Большого джазового оркестра. Этим летом они с Востоковым уже провели в районе трехдневный фестиваль под открытым небом — Елизавета надеется, что он станет ежегодным.

В музее она готовит сейчас выставку своей коллекции фарфора, которую собирала двадцать лет. Начала, когда носила первого ребенка. По ночам изучала в интернете клейма, искала редкости. Теперь гордость ее собрания — агитационный фарфор первых лет советской власти. Да, не Бойс с Пикассо, но бьемся об заклад: открытие этой выставки нельзя будет не заметить.

А еще она нашла на «Авито» коммунальную квартиру в Петербурге на Петроградской стороне. «Бывшая мастерская художника на верхнем этаже доходного дома герцога Лейхтенбергского, внука Николая I и правнука Жозефины Богарне. Шестиметровые потолки, световые фонари на потолке, мозаика. В квартире жило сто человек, в одной только комнате было прописано двенадцать. Я купила квартиру, расселила жильцов, сделала ремонт, восстановила все двери и окна в историческом исполнении. На юбилей, который предстоит, мне уже подарили концертный рояль. Будет салон. Мне нужно красивое пространство для общения с людьми».

Сосед у нее — Теодор Курентзис. Нет, они пока не дружат. Пока.