Дарья Павленко: «Люблю, когда в роли есть вызов»

Что вас заинтересовало в проекте «До поезда осталось» и почему вы решили принять в нем участие?

История Анны Карениной мне очень интересна, я считаю, что этот персонаж будет актуален всегда. Еще меня привлекло сочетание танца и драмы. И камерный формат: история показана лишь через нескольких основных персонажей — Каренину, Волконского и Сережу. Было интересно, как мы сможем совместить танец и драму гармонично, чтобы это получилось убедительно и объемно. 

Самым важным оказалась возможность показать свою героиню неоднозначно — так, чтобы это вызывало у зрителя понимание, сочувствие и эмоциональный отклик. Я убеждена, что у каждого человека в жизни случается история, которая хотя бы отдаленно напоминает историю Анны Карениной. Поэтому для меня было принципиальным прожить эту роль максимально честно. 

А неожиданным стало открытие, которое произошло в процессе работы: любовь, которую мы привыкли наделять созидательными качествами, в случае Анны оказалась настолько разрушительной, что я все больше понимала: такой финал для нее был неизбежен. Ее чувства не любовь, а горячая, обжигающая страсть, это тот огонь, который сжигает и сжирает, и она не смогла с ним справиться. При этом я, как артистка, от этого типажа очень далека, и сыграть его максимально убедительно было настоящим вызовом. А я люблю, когда в роли есть вызов.

Моя Анна симпатична и близка своей честностью — такой, которая не принята в обществе. Она не хочет играть по установленным правилам, но при этом она не готова мириться с последствиями, а они неизбежны. 

Авторы спектакля называют его путешествием в подсознание Анны, где есть «пластика раскола» и ощущение надвигающейся трагедии. Как вы вместе с режиссером Ириной Михеевой искали физический язык этого внутреннего разрушения?

Мы работали над пластическим языком не только с режиссером Ириной Михеевой, но и с хореографом Ольгой Лабовкиной. В этом спектакле из светлых сцен, по сути, только одна — это наш любовный дуэт. А после этого поезд начинает свой путь и все движется к неизбежному финалу. Нам нужно было найти разные краски этого ужаса, атмосферы конца, разрушения. Мы искали два важнейших ощущения: безнадежность и неотвратимость трагедии. 

Один из ключевых моментов, который заложила Ира, — это конфликт внутри Анны, ее метание между любовью к сыну и страстью к Вронскому. Она в итоге делает выбор, и нам нужно было найти оттенки, чтобы показать, насколько это для нее мучительно. В такой работе ты подключаешь весь свой жизненный багаж: все, что случалось в любовных отношениях, свое материнское чувство. Я всегда работаю так: беру в содружество все жизненные ситуации, чтобы прожить их на сцене. Потому что именно этот опыт позволяет мне быть честной.

Может ли танец, на ваш взгляд, рассказать о внутреннем состоянии человека точнее, чем текст? Есть ли чувства или переживания, которые особенно трудно выразить словами, но возможно выразить телом?

Танец, безусловно, может выразить чувства, эмоции и ощущения максимально правдиво, но при условии, что артист способен довериться своему телу, опыту, хореографу и режиссеру. Здесь очень много составляющих: и талант, и мастерство, и тот самый жизненный багаж, о котором я говорила ранее. Когда все это подключаешь, то при любой лексике и при любом хореографическом тексте ты способен передать эмоцию. 

Другое дело, что вербальный текст очень часто бывает фальшивым. Мы часто говорим одно, а подразумеваем другое. А язык тела универсален для всех жителей планеты. 

В принципе, телом можно показать все, но есть эмоции с более личностной окраской. Например, в работе, которая была для меня очень важной, — «Стыд» Анастасии Пешковой в musicAeterna Dance — мы исследовали понятие этого чувства. Есть стыд общественный, а есть стыд интимный, личностный, и показать именно его достаточно сложно. 

Насколько работа над «До поезда осталось» отличается от привычного для вас процесса создания балетного спектакля? Пришлось ли вам здесь по-новому посмотреть на собственное тело и возможности танца?

Отличия, конечно, существуют. В балетном спектакле основным выразительным средством является хореографический язык. У каждого хореографа он свой, и мне, как исполнительнице, дается задача. Здесь же работа носила во многом импровизационный характер, а для балетного артиста это вообще ад. Но у меня уже был подобный опыт как раз в «Стыде», где мы очень много проводили лабораторий в поисках наиболее выразительных движений под определенные задачи. Так что к этому проекту я подошла уже немного подкованной. Но это все равно сложно. Ты никогда не знаешь, что выстрелит, как это сработает, сложится или не сложится. Лабораторный процесс поиска всегда непростой.

Владислав — прекрасный партнер, очень чуткий, очень спокойный. Это тот мужчина, за которым чувствуешь себя как за каменной стеной. Эта надежность очень важна, потому что спектакли бывают разными, состояние — тоже. Бывает, что приезжаешь — и сцена не та, что-то не готово, что-то идет не так. И когда у тебя есть партнер, на которого ты можешь положиться на сто процентов, который сам, конечно, переживает и волнуется, но при этом не показывает виду и поддерживает тебя, — это бесценно. Такое партнерство складывается не только из физической совместимости, но и из психологической готовности находить точки соприкосновения, из понимания, что мы делаем одно общее дело. Здесь нет главных — все главные. И взаимное доверие — это важнейшая составляющая успешного партнерства.

Что вы хотели бы, чтобы зритель вынес из этой постановки? С каким чувством, мыслью или, возможно, даже вопросом вы хотели бы его увидеть после спектакля?

Как ни странно, мне кажется, что эта история учит милосердию, сочувствию и пониманию: здесь нет правых и неправых. Вронский в нашем спектакле — катализатор того болезненного восприятия любви, которое свойственно Анне. И он ни в чем не виноват, и она ни в чем не виновата. Это просто случилось. И как распорядиться этим знанием, зритель решает для себя сам.

Безусловно, я хотела бы увидеть чувство сострадания. Я к своей Анне отношусь как к дочери, которая не смогла, не справилась. И каждый зритель мог бы задать себе после спектакля вопросы: «А смогу ли я? Смогу ли я пережить эту историю, если она произойдет со мной? Как я буду себя вести в этой ситуации? Что станет для меня решающим при выборе?». 

Фестиваль «Сезоны», в рамках которого пройдет показ, посвящен актуальной культуре. Что для вас сегодня означает «актуальный театр» и «актуальный балет»? 

Это очень крутой вопрос, потому что для меня, как для исполнителя, актуальность будет выглядеть иначе, чем для режиссера или хореографа. Я помню замечательные слова нашего педагога по зарубежному театру: она говорила, что чуткий режиссер и хореограф, особенно в сюжетном спектакле, отталкиваются от того, что актуально для них лично. И само собой разумеется, они учитывают все, что происходит вокруг: и инсайд, и аутсайд. Для этого необязательно писать новые пьесы или произведения. Даже в классическом материале можно найти то, что будет резонировать с сегодняшним днем. 

Для меня как исполнителя актуальным становится тот материал, который похож на обстоятельства, которые я в данный момент проживаю. И так складывается, что судьба подбрасывает именно те спектакли и проекты, которые становятся для меня важными, триггерными. Я переживаю что-то — и спустя время получаю возможность сыграть это на сцене. Это удивительное ощущение: будто жизнь сначала готовит тебя, создает ситуацию, а потом дает шанс прожить ее заново, но уже на сцене, осмыслить и переработать.

В наши дни культура стремительно меняется в том числе за счет цифровых технологий. Меняется и зритель: клиповое мышление отнимает у аудитории терпение и вдумчивость. Замечаете ли вы эти изменения и как к ним относитесь? Что, по-вашему, театр должен предложить зрителю сегодня, чтобы удержать его внимание?

Да, я замечаю, что зритель становится менее терпеливым и вдумчивым, что визуальный ряд и клиповое мышление берут верх. Краткая, емкая подача информации сегодня более востребована. Мы живем в этой реальности, и единственное, что нам остается, — взять ее в сотрудничество, как я люблю говорить, и использовать для достижения своих целей в искусстве и театре. Не бороться, а работать с ней.

Я все чаще прихожу к выводу, что у каждого вида театра найдется свой зритель. Бывает, я вижу спектакли, которые меня не цепляют, даже расстраивают, и удивляюсь, что они имеют успех у публики и в них находят глубинные смыслы. Но здесь мы упираемся во вкусовщину: у каждого свой бэкграунд и свое восприятие. 

Что касается удержания внимания, я не уверена, что это должно стоять во главе угла. Погоня за зрительским успехом, славой, премиями не должна вести художника, артиста, режиссера или хореографа. На мой взгляд, главное — желание высказаться и сделать это полно, объемно, смело, оставляя зрителю пространство для размышлений и додумываний. Это театр большого художника, большого режиссера, большого хореографа. Но для равновесия и баланса в мире нужны и гениальные вещи, и вещи другого сегмента. Поэтому сопротивляться и расстраиваться по этому поводу не имеет смысла.