Авторы спектакля называют его путешествием в подсознание Анны, где есть «пластика раскола» и ощущение надвигающейся трагедии. Как вы вместе с режиссером Ириной Михеевой искали физический язык этого внутреннего разрушения?
Мы работали над пластическим языком не только с режиссером Ириной Михеевой, но и с хореографом Ольгой Лабовкиной. В этом спектакле из светлых сцен, по сути, только одна — это наш любовный дуэт. А после этого поезд начинает свой путь и все движется к неизбежному финалу. Нам нужно было найти разные краски этого ужаса, атмосферы конца, разрушения. Мы искали два важнейших ощущения: безнадежность и неотвратимость трагедии.
Один из ключевых моментов, который заложила Ира, — это конфликт внутри Анны, ее метание между любовью к сыну и страстью к Вронскому. Она в итоге делает выбор, и нам нужно было найти оттенки, чтобы показать, насколько это для нее мучительно. В такой работе ты подключаешь весь свой жизненный багаж: все, что случалось в любовных отношениях, свое материнское чувство. Я всегда работаю так: беру в содружество все жизненные ситуации, чтобы прожить их на сцене. Потому что именно этот опыт позволяет мне быть честной.
Может ли танец, на ваш взгляд, рассказать о внутреннем состоянии человека точнее, чем текст? Есть ли чувства или переживания, которые особенно трудно выразить словами, но возможно выразить телом?
Танец, безусловно, может выразить чувства, эмоции и ощущения максимально правдиво, но при условии, что артист способен довериться своему телу, опыту, хореографу и режиссеру. Здесь очень много составляющих: и талант, и мастерство, и тот самый жизненный багаж, о котором я говорила ранее. Когда все это подключаешь, то при любой лексике и при любом хореографическом тексте ты способен передать эмоцию.
Другое дело, что вербальный текст очень часто бывает фальшивым. Мы часто говорим одно, а подразумеваем другое. А язык тела универсален для всех жителей планеты.
В принципе, телом можно показать все, но есть эмоции с более личностной окраской. Например, в работе, которая была для меня очень важной, — «Стыд» Анастасии Пешковой в musicAeterna Dance — мы исследовали понятие этого чувства. Есть стыд общественный, а есть стыд интимный, личностный, и показать именно его достаточно сложно.
Насколько работа над «До поезда осталось» отличается от привычного для вас процесса создания балетного спектакля? Пришлось ли вам здесь по-новому посмотреть на собственное тело и возможности танца?
Отличия, конечно, существуют. В балетном спектакле основным выразительным средством является хореографический язык. У каждого хореографа он свой, и мне, как исполнительнице, дается задача. Здесь же работа носила во многом импровизационный характер, а для балетного артиста это вообще ад. Но у меня уже был подобный опыт как раз в «Стыде», где мы очень много проводили лабораторий в поисках наиболее выразительных движений под определенные задачи. Так что к этому проекту я подошла уже немного подкованной. Но это все равно сложно. Ты никогда не знаешь, что выстрелит, как это сработает, сложится или не сложится. Лабораторный процесс поиска всегда непростой.