Борис Эйфман: «Реки, каналы, вода — петербургское место силы»

«Я думаю, через пятьдесят лет мои балеты будут изучать. Будут читать современных критиков и поражаться тому, что они писали о моих спектаклях такие глупости. Может быть, мои балеты будут жить вечно, может быть, станут классикой, как стали балеты Петипа и Баланчина. Интуитивно я предчувствую, что так оно и будет». Так Борис Эйфман двадцать шесть лет назад отвечал в интервью газете «Коммерсантъ». Спустя половину отведенного Эйфманом срока почти все получилось, как он говорил: ему в июле нынешнего года исполнится восемьдесят, он давно патриарх отечественного музыкального театра, у него в Петербурге своя Академия танца, достраивается грандиозный Дворец танца на проспекте Добролюбова. Эйфман — полный кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством», почетный гражданин Санкт-Петербурга. Вместе со своей труппой объехал едва ли не весь мир. Кроме того, каждый год его коллектив с аншлагами выступает в Москве, на сценах Большого театра или Музыкального театра им. К. С. Станиславского и Вл. И. ­Немировича-Данченко. В этот раз, например, в МАМТ запланированы трехнедельные гастроли, с 14 июля по 2 августа. Покажут возобновленный спектакль «Страсти по Мольеру, или Маска Дон Жуана», а также «Анну Каренину», «Преступление и наказание» и другие хорео­графические хиты. Билеты, конечно, проданы.

Эйфман одним из первых в нашей стране стал ставить балеты по классической литературе. Сейчас это уже общее место, а в начале 1980-х, когда он взялся перевести на язык танца «Идиота» Достоевского, был шок. Потом вдохновлялся Куприным, «Мастером и Маргаритой», «Карамазовыми», Толстым, Чеховым, романом «Ночь нежна» Фицджеральда. Ставил на музыку Pink Floyd еще в 1977-м, в разгар брежневского застоя и царствования в отечественном балете Юрия Григоровича, обращался к авангарду Шнитке, джазу Эллингтона и Гершвина, регтайму Джоплина. 

Он родился в городе Рубцовске на Алтае в семье харьковского инженера, командированного во время Великой Отечественной на строительство тракторного завода (мама была врачом). Детство прошло в Кишиневе, там Эйфман и занялся балетом, в студии при Дворце пионеров. Свой первый хореографический номер сочинил в тринадцать лет. Даже завел тетрадь «Мои первые постановки». Открывалась она фразой: «Я начинаю эти заметки для того, чтобы в будущем помочь специалистам разобраться в истоках моего творчества». В середине 1960‑х Эйфман уехал в Ленинград, где поступил на балетмейстерское отделение консерватории. В двадцать пять лет выпустил в Малом театре, который сейчас известен как Михайловский, балет «Гаянэ», а еще через несколько лет — «Жар-птицу» в Кировском, ныне Мариинском. Снимал телефильмы-­балеты, работал в кино и на телевидении. И когда в 1977 году при Ленконцерте решили организовать танцевальный ансамбль, получил предложение возглавить новый коллектив.

«Труппа оказалась откровенно слабой, — вспоминает Эйфман. — Но нам повезло: в театр пришли звезды Кировского балета Алла Осипенко и Джон Марковский. Они помогли коллективу выйти на иной уровень. Понимали ли тогда партийные чиновники, какого джинна выпускают из бутылки? Очевидно, нет. Впрочем, осознание пришло довольно быстро. Уже наша первая программа одноактных балетов включала постановку «Двухголосие» на композиции группы Pink Floyd. Балет на рок-­музыку — такого в Советском Союзе не могло быть по определению! Публика, в особенности молодежь, приняла спектакль восторженно. А власти схватились за голову. Но было поздно. На протяжении первых десяти лет истории театра нам постоянно приходилось бороться за право жить и заниматься искусством. Меня самого буквально выдавливали из города, провоцировали на эмиграцию. Я не поддался, не покинул Ленинград. И считаю этот поступок одним из ключевых в своей судьбе». О том, за что он любит город, ставший родным, Борис Эйфман нам тоже рассказал.

Впервые я попал в Ленинград в начале 1960-х, когда мне было пятнадцать. Сказать, что город покорил меня, значит не сказать ничего. Я испытал не просто потрясение, а ­какое-то почти религиозное откровение. Передо мной открылся абсолютно новый мир — манящий, возвышенный, наполненный совершенной красотой. Помню, я шел по Невскому, а потом спустился к Неве на Адмиралтейской набережной. Встал рядом со скульптурами львов и, обращаясь к Всевышнему, начал молиться, просить даровать мне шанс жить и творить в этом городе. Господь услышал. Приехав в Ленинград во второй раз, я сдал экзамены на балетмейстерское отделение консерватории. И уже остался здесь навсегда. С тех пор прошло шестьдесят лет. Немыслимый срок! Конечно же, Санкт-Петербург изменился. Его облик, ритм и звучание сегодня иные. Однако произошедшие метаморфозы — внешние. Внутренняя суть города осталась прежней, и я не перестаю восторгаться и вдохновляться им. Не устану повторять: без Петербурга не было бы ни нашего театра, ни меня как художника.

Мой любимый район — Петроградский. Здесь, на улице Лизы Чайкиной, с конца 1980-х находилась наша репетиционная база. Труппа получила ее после целого десятилетия скитаний по окраинным спортзалам. В 1990-е и 2000-е там были созданы многие знаменитые постановки отечественного хореографического репертуара. А в 2013 году на месте базы открылась Академия танца — балетная школа, воспитывающая артистических лидеров России XXI века. Еще через шесть лет совсем рядом, на улице Введенской, появился Театр Академии. Таким образом, сегодня на Петроградской стороне при поддержке правительства Санкт-Петербурга работает уникальный образовательно-креативный балетный комплекс. 

Что же касается мест для проведения досуга… Знаете, все мое существование уже давно целиком подчинено служению искусству. Времени на простые, обыденные радости физически нет. Хотя дело не только в нехватке времени. Творческому человеку важно уметь изолироваться от суеты, от всего того, что отвлекает его от реализации собственных идей. Я работаю по двенадцать, а то и по четырнадцать часов в сутки, без выходных и отпусков. Ведь я ответственен не только за сочинение новых спектаклей, но и за решение огромного количества административных, кадровых, хозяйственных и прочих проблем, связанных с театром и Академией танца. Если, к примеру, по дороге домой с репетиции мне удается выйти из машины и немного пройтись по улице, это уже радость. Понимаете, я существую в своеобразном коконе, в специфическом пространстве, где все направлено на концентрацию, накопление созидательной энергии. Лишь так я могу достигать необходимой мотивации, позволяющей сочинять хореографию.

Живу я в Центральном районе, там же с 2010 года базируется наша труппа. Мне нравится набережная Мойки. Вообще реки, каналы, вода — петербургское место силы. Когда я только пере­ехал в Ленинград, часто бродил по набережным, причем даже ночью, словно лунатик.

Из городских мест, которые точно стоят посещения, назову будущий Дворец танца на набережной Малой Невы. Петербуржцы хорошо знают эту локацию. По крайней мере, уже много лет они видят в самом сердце города забор, за которым мучительно возводится этот ожидаемый миллио­нами зрителей международный центр хореографического искусства. В его насыщенной художественной программе должны быть отражены все мыслимые танцевальные явления и стили. Я также планирую организовать при новом театре лабораторию молодых балетмейстеров — площадку для творческих экспериментов и поиска пластических форм третьего тысячелетия. Кроме того, Дворец станет долгожданным домом для нашей труппы, почти полвека скитающейся по арендуемым сценам. Скоро, в 2027 году, моему театру исполнится пятьдесят лет. И тогда, надеюсь, мы наконец войдем в собственные, родные стены.