Александр Малич: «Петербург всегда был городом инновационным, и Петром так задумывался» 

В Петербурге надо ходить. Когда мне нужно ­ кого-то встретить, с кем-то поговорить, я не звоню, я просто иду по городу. И встречаю нужного мне человека, потому что в Петербурге все встречаются. Особенно в Басковом переулке и на улице Некрасова, где полно баров: идешь и всех, кого тебе надо, рано или поздно увидишь.

В Басковом переулке есть, кстати, прекрасная кофейня «Смена», я завтракаю там или в Aster рядом, на улице Мая­ковского. Если уж заговорили про еду, на обед хожу в Tiger Lily в Пассаж — в тайное кафе, которое на самом деле не тайное, просто вход в него через цветочную лавку. Рядом с Александринским театром, на набережной Фонтанки, есть лапшичная Ultramen, я частенько там бываю, хотя столько лапши есть нельзя, но ничего не могу с собой сделать, она очень вкусная. Ужинаю в Animals, Birch, ресторанах группы Duo Band. Прекрасное место, чтобы встретиться с друзьями, — рюмочная «Хоровод».

Я петербуржец в третьем поколении, вырос в районе Смольного и сейчас живу почти там же. В будни это важный административный район: здесь много зданий правительства Петербурга и области. А в выходные дни он совершенно вымирает: офисных служащих нет, жилая застройка не такая интенсивная, — это лучшее в Петербурге место для прогулок. Если выйти на закате на Шпалерную улицу, к Оранжерее Таврического сада (там, кстати, снимали нашего старого Шерлока Холмса, это у них был вокзал), и посмотреть в сторону Смольного собора, открывается потрясающая картина. Шпалерная вообще-то трасса, по ней машины летят, а люди обычно пешком не ходят. Но оттуда уникальный вид на Смольный собор, который я очень люблю. Ну и променад за собором — удивительно тихое место в центре мегаполиса.

Рядом Смольный институт, я обхожу его со стороны набережной и заглядываю через решетку ограды. Говорят, там когда-то был каток.

Зимой иду с площади Островского, где находится Александринский театр, через Фонтанку, по Белинского, дальше по Некрасова, по 8-й Советской, и я дома. Другой маршрут, который люблю с детства, — от Таврического сада. Там на углу Тверской и Таврической — башня писателя Иванова. В этом здании в моем детстве был магазин «Овощи». И там был картофельный транспортер. Он мне страшно нравился, я за ним наблюдал часами. Так вот, от Таврического я иду по улице Чайковского в сторону Летнего сада. Дальше надо свернуть на Гагаринскую, потом по Соляному переулку мимо Пантелеймоновской церкви на Пестеля. Выходишь к Михайловскому замку, какой там вид! Замок, справа Летний сад, дальше Марсово поле.

Почему я люблю этот маршрут? Тут удивительно сочетаются разные застройки города. Когда идешь по улице Чайковского, ты в нормальном доходном Петербурге XIX века. Дальше вдруг попадаешь в застройку Гагаринской, Соляного переулка. Там есть потрясающее кафе с французскими маркизами, рядом прямоугольный садик, в котором бегают дети, собаки, — ощущение, что находишься в центре североевропейского города, какого-нибудь Стокгольма, а я очень люблю Стокгольм. Летом, когда выходит солнце, можно выпить кофейку совершенно по-европейски. А потом выходишь на Пестеля и оказываешься в имперском Петербурге с его просторами, Фонтанкой, по которой идут катера. Это путешествие я проделываю несколько раз за лето и получаю несказанное удовольствие.

Как все знают, в Петербурге разводятся мосты. Я наблюдал это в своей жизни сотни раз. Но каждый раз, когда вижу первый развод мостов весной, замираю. Смотрю и просто говорю: «Ничего себе!» Меня это абсолютно поражает. А почему, не знаю.

Моя мама — актриса, преподает в театральной академии сценическую речь. Папа — актер, но сейчас больше сам снимает кино. Они познакомились в театральном институте, учились на одном курсе. Разошлись, когда мне было не так много лет. Но и муж моей мамы тоже актер, театральный художник, режиссер. Папина жена — кинохудожник. В общем, я рос в окружении культурной интеллигенции. В Александринском театре первый раз оказался ребенком, правда, он тогда не входил в число популярных театров Петербурга, был момент спада художественной активности. Никакие спектакли тех лет я не помню, зато хорошо запомнил историческое зеркало в нижнем фойе, которое у нас называется «Сени». В это зеркало смотрелся еще Пушкин. Помню, как меня это удивило. Никакого восторга я, правда, не испытал, наоборот, было ощущение мрачного места.

Теперь я отношусь к театру иначе. Захожу в зал Исторической сцены и вижу места, где сидели Пушкин, Гоголь, Достоевский. Те самые места, они сохранились, на них можно купить билет. Бывает, когда совсем сложно, я сажусь в зале и разговариваю с театром. Это не шутка, я психически здоровый человек (впрочем, в театре все своеобразные люди). Наш театр — абсолютно живой, он принимает или не принимает. И спектакли, и людей.

Вообще Александринский театр — удивительное место. У меня есть две любимые легенды о нем. Знаете, почему он не пострадал во время обстрелов Ленинграда? Говорят, что Росси построил его на деревянных сваях, и в момент бомбежек театр пружинил, как бы приседал, — взрывные волны его не брали. А другая история связана со спектаклем «Маскарад» Всеволода Мейерхольда. Он очень долго его ставил, наконец в феврале 1917-го назначили премьеру. Пришли люди в мехах, бриллиантах. И пока они смотрели «Маскарад», по Невскому побежали матросы, началось восстание. Люди вошли в Александринский театр в одной стране, а вышли из него через два часа вообще в другой.

Мой кабинет находится в здании напротив исторического. Окно, к слову, смотрит прямо на кабинет Владимира Теляковского, последнего директора Императорских театров, в бывшем здании их дирекции. Вообще есть во всем этом известная ирония судьбы. Мой дедушка был театральным актером, бабушка — оперной певицей. Они работали в Харькове и во время войны попали в оккупацию. Когда война закончилась, закончилась и бабушкина карьера, ей невозможно было петь в Харькове. И они переехали в Донецк. Дедушка проработал в Донецком драматическом театре всю оставшуюся жизнь, его очень любили. Недавно директор театра прислала мне фотографии деда в ролях (я его никогда не видел). Он играл Попандопулу в «Свадьбе в Малиновке» и тому подобное, был мощный характерный актер, очень известный в Донецке, со своим курсом, студией. И вот я думаю, если дед с бабкой видят что-то сверху, они реально удивляются тому, что я — директор Александринского театра, старейшего драматического театра страны. Смеются, наверное: «Ну ты даешь вообще, внучок!»

Мне нравится, что в городе сохраняется наследие. Но я за то, чтобы Петербург развивался, его нельзя консервировать. Это не значит, что нужно все по московскому примеру сносить и строить из стекла и бетона, но и замыкаться в себе, конечно, тоже нельзя. Петербург же всегда был городом инновационным, и Петром так задумывался. 

Но я рад, например, что остался легендарный шавермарий на углу Литейного и Невского. Он работает там круглосуточно с 1998-го, в нулевые все уважающие себя питерские тусовщики ели шаверму только там, и никто никогда не травился. А рядом с ним двор «Третье место», культурное пространство уже нового Петербурга. Там арт-лекторий, бары, устраивают выставки, концерты, стоят шезлонги на песке, по вечерам разжигают костры. Отличное место для того, чтобы оказаться в не совсем парадном Петербурге.

Меня очень радует, что появилось большое количество маленьких кафе, баров, ресторанов, которые дают ощущение жизни и уюта. Я всегда мечтал о том, чтобы я мог утром выйти в кафе за углом. Туда придет сосед с собакой. Он ­ какой-нибудь вице-президент «Газпрома», но по утрам в трениках с псом заходит выпить кофе. А с этой стороны выйдет, например, Антон Лиссов, солист группы Jane Air. А с третьей стороны придет Анатолий Белкин, знаменитый петербургский художник. И вот все мы встречаемся в таких маленьких домашних местах в абсолютно неприглядном виде. А через несколько часов оказываемся на переговорах или каком-нибудь вернисаже, глядим друг на друга и знаем, что у нас есть секрет. Я за то город и люблю, что мы все здесь очень близко друг к другу.

Моей дочери пятнадцать. Ее Петербург полон музеев, выставок, общественных пространств. Гораздо более яркий, дружелюбный для подростков город, чем в моей юности. Например, летом мы открываем крышу Новой сцены. Она раньше была эксплуатируемой, но потом начался долгий ремонт. И вот сейчас в Петербурге появится еще одна открытая площадка с классным кафе, с тихими концертами, с кинопоказами в наушниках: рядом общежитие Вагановского училища и шуметь по вечерам нельзя.