Люда Никишина: «Дубленки мы делаем на совесть, и люди это чувствуют кончиками пальцев»

«Начинали мы с надомниц, как и многие. Но идея собственного цеха меня всегда очень привлекала. Мне она вообще кажется одной из самых красивых в моей профессии. Поэтому цех, пусть и маленький, мы открыли месяца через два. Потом я уехала в Питер — и там тоже во дворах на Гороховой открыла цех, но через год вернулась в Москву. Первый наш цех был на Щелковском шоссе, там мы просидели полгода. Нас было совсем мало, человек пять всего. Но мы тогда даже в Russian Fashion Week участвовали, первый и последний раз. После я уже не решалась, потому что поняла: с нашими мощностями это невозможно. А через полгода так удачно для нас сложилось, что бренд Терехова переходил в другие руки, и они продавали остатки тканей по бросовым ценам. Это мне очень сильно помогло, надо признать.

Тогда же мы нашли помещение — потрясающий подвал на Большой Дмитровке. Там и засели. То здание уже было под снос, из-за этого они не поднимали аренду. Я туда посадила портных, даже не помню, где их искала. Но повезло, на тот момент это оказалась невостребованная профессия, зарплаты невысокие. Совершенно прелестное было время. И только к концу пятого года существования бренда появилась история с шубами. Первой стала линейка из ламы, мы сшили всего две-три модели. Мне очень понравилось.

После этого я на выставке Première Vision в Париже познакомилась со своими первыми дубленочниками. Не думала, что буду заниматься дубленками. А вот на выставку в Париж хотела очень, потому что туда ездят все дизайнеры. И вот прогуливаюсь я по этим стендам, понимаю, что это не про меня, у них минимум по 300–400 метров материала. Поэтому просто смотрю. И набредаю на кожаный стенд. Вижу дубленочные образцы, и мне объясняют, что их можно покрасить в любой цвет, не из их колор-карт, а вообще в любой! «И в розовый?» — «Да». — «И в голубой?» — «Да». Для меня это был поворотный момент, потому что я подумала... В общем, я сразу у них заказала розовую, голубую и желтую дубленку.

Это был 2015 год, турецкие производители. Мне опять очень-очень понравилось. Но когда прислали эти дубленки, было непонятно, что с ними делать. Шить как шубу, с подкладкой, — значит не использовать всю красоту, а она ведь двусторонняя. Начали искать специалистов в России. Это было тогда не сильно распространено, но остался пул мастеров из девяностых, когда дубленки были очень популярны. У них сохранились крупные цеха по пошиву дубленок и кожи, сложные техники, они экспериментировали, потому что в девяностые был на это спрос. Мастера там очень высокого уровня. Они сначала работали на себя — я много лет размещала заказы, но потом все перешли ко мне. 

Параллельно с дубленками у нас работал швейный цех, сначала в Трехпрудном вместе с ­шоурумом и офисом. Было тесно, и я решила осуществить свою мечту о большом красивом цехе. Нашла на «Белорусской» старое производственное помещение: авиаконструкторские лаборатории, экспериментальные комнаты, колбы, высоченные потолки. Немножко постапокалипсис. Сделала ремонт, очень много вложила усилий. Мы там красиво машинки расставили. Выглядело все именно так, как я себе представляла. Но дальше у нас случилась череда таких сложностей, что в прошлом мае я цех полностью закрыла. Тот год был финансово неуспешный, как и у многих, в том числе и потому, что зима оказалась теплая. В общем, перестало все сходиться. И мы за месяц все закрыли, распродали машинки, перед всеми извинились. А цех, где мы шили только дубленки, продолжал работать. Он-то нас и кормил, дал возможность справиться с кризисом.

Я сейчас уже спокойно к этому отношусь. Поняла, что были ошибки, и хорошо, что не фатальные. В чем ошибки? В первую очередь, наверное, непонимание своего сегмента. С таким производством мы должны были работать в люксе. Сразу позиционировать себя как люксовый бренд. А если мы хотим оставаться в среднем сегменте, то такое дорогое производство не можем себе позволить.

У меня есть какая-то социалистическая жилка, но так не получается. Значит, буду делать то, что дает отдачу, — это мои дубленки, кожа и шубы. Сконцентрируюсь на этом. И сейчас наш скорняжный цех развивается, мы туда взяли еще людей. Хотя найти скорняков сложно, почти невозможно. Поэтому я решила, что мы будем готовить своих. Старшие учат младших прямо на рабочем месте. Вот сейчас у нас работают две молодые девчонки. Одна была портным, а стала скорняком. Другая, ей всего двадцать шесть, работала на сумочном производстве. То есть руки у нее есть, а свою технологию мы объясним. Сейчас она набивает руку на варежках и шапочках. Надеюсь, что через месяц уже сможет шить одежду.

Мне так нравятся наши дубленки и нравится их придумывать. Я получаю от этого большое удовольствие. Мы когда-то немножко шили в Турции. И я собственными глазами увидела, насколько тяжело продавать турецкие дубленки и как легко продавать наши. Потому что мы их делаем на совесть, и люди это чувствуют кончиками пальцев. В этом, конечно, и заключается магия своего маленького бренда».