Что читать: самые интересные книги по мнению Николая Ремчукова

 

Автору хрестоматийных «Времена не выбирают, В них живут и умирают» в следующем году исполнится девяносто. Прошлым летом я привез из ежегодного сколковского слета в Питере аккуратный томик гжелевской расцветки. Разучивание стихов оказалось годным развлечением во время вечерней прогулки (просто так современному человеку гулять уже пресно, а YouTube в наушниках не даст полностью отключиться).

Мне импонирует манера Кушнера: глубокая, «хаотичная» эрудиция, безжелчный юмор, умение слепить стихотворного колобка буквально из ничего:

 

Разбирая в прошлом году мамину библиотеку, я обратил внимание на маленькую этикету на обложке: Beriozka, 3-15. В студенчестве родители с новорожденным братом год прожили в Пакистане, где папа работал переводчиком на строительстве металлургического комбината. Заработанные чеки Внешпосылторга отоваривались в «Березках». Несколько найденных таких книг я храню в память о молодых родителях, тративших чеки не только на бытовые товары, но и на «нетленку», как в шутку говорили в семье.

Сама книга Андре Моруа, французского мастера романизированной биографии, полна «шокирующих» по нашим меркам деталей в духе «Между тем в лицее Пруст начинает изучать философию. В жизни каждого образованного француза это большое событие…».

 

Главный научный сотрудник Русского музея Михаил Герман происходил из разнообразно талантливой семьи. От второго брака отца, писателя Юрия Германа, родился брат Алексей — режиссер фильмов «Двадцать дней без войны» и «Мой друг Иван Лапшин». Сам он выбрал стезю искусствоведа с акцентом на Франции XVIII–XIX веков. «Я вырастал все же в профессорском, книжном слое, да и сам был книжным мальчиком, пропитанным Достоевским». И добавлял в одном из интервью: «В школьные годы, чтобы тебя не били, нужно было уметь интересно рассказывать», в чем он и преуспеет. Его воспоминания — полная тонко выписанных образов рефлексия о том, как в условиях несвободы сохранять внутреннее достоинство и богатство впечатлений. Помню эту только что вышедшую книгу в детстве на полке дома: заголовок в виде названия французского времени интриговал и сулил нечто таинственно-увлекательное. Но добрался до этого текста я лишь недавно.

 

Литературовед Бенедикт Сарнов наиболее известен монументальным четырехтомником «Сталин и писатели». Эта же книга, напротив, представляет собой сборник коротких литературных и окололитературных курьезов. Для человека своего поколения Сарнов характерен удивительно современным чувством смешного и трагикомического.

…В начале 1930-х брата Шкловского, известного филолога, арестовали и отправили на Беломорканал. Ягода предложил Шкловскому самому убедиться, какие хорошие условия там созданы, и он поехал в надежде спасти брата.

«Спасти брата ему не удалось… Но во все время поездки чекисты принимали его как дорогого гостя: знали ведь, по чьему личному указанию он сюда прибыл. И как-то один из хозяев поинтересовался у дорогого гостя, как он себя тут, у них в гостях, чувствует.

И вот тут-то и прозвучал его знаменитый ответ:

— Как живая чернобурая лиса в меховом магазине».

Японская концепция «кайдзен» — культура непрерывных улучшений — считается одним из ингредиентов глобального успеха национального бизнеса. Сегодня кайдзен широко применяется российскими компаниями — и в Сбере, и на ГАЗе. Книга Сары Харви — редкий случай — посвящена кайдзену именно для личных изменений в повседневной жизни. Встав на эту тропу, считает автор, ты «подписываешься» на «пожизненную приверженность изменениям».

К примеру, вот как применял кайдзен бывший главный тренер британской велосборной Дейв Брейлсфорд. Каждый аспект велоспорта спортсмены должны были разбить на минимально возможный элемент и затем постараться улучшить его всего на 1 %. «А сложив все это вместе, получишь уже серьезный результат». Как итог — по восемь золотых медалей в велоспорте на Олимпийских играх 2008 и 2012 годов.

 

Книга Евгения Добренко, профессора Венецианского университета, автора двухтомника «Поздний сталинизм. Эстетика политики», и Натальи Джонссон-Скрадоль из Шеффилдского университета, специалиста по роли и функциям языка в тоталитарных режимах, посвящена развитию официальных жанров юмора, сатиры и комедии в сталинскую эпоху. Сложный городской юмор 1920-х к концу 1930-х сменяется стереотипными сюжетами «колхозного водевиля» в духе комедии дель арте. «То, с чем мы имеем дело в «колхозном водевиле», — деградация городского жанра до уровня деревенского юмора. Так жанр адаптировался к социальной композиции советского города, населенного вчерашними крестьянами». Яркий пример такого востребованного новыми горожанами юмора — дед Щукарь в «Поднятой целине» Шолохова, регулярно попадающий в незатейливые комические ситуации.

 

Экономико-авантюрная биография баварского банкира раннего нового времени Якоба Фуггера — крестьянского внука, к концу своей жизни обладавшего состоянием размером в два процента европейского ВВП.

Кредитование пап — и в ответ фактическое смягчение церковного запрета ростовщичества. Вызов мощному Ганзейскому союзу созданием своей сети транспортных путей в интересах почти монопольного медного бизнеса. А еще финансирование выборов императоров, первое социальное жилье, построение собственной информационной системы…

 

Поздняя проза Катаева в стиле «мовизм» (от французского «плохой, дурной»), как он сам его окрестил, очень нравилась мне в юности. Сергей Шаргунов описывает долгую жизнь жовиального одессита, автора идеи «12 стульев», в катаевской же манере — сочными красками и с многочисленными отсылками.

…Где-то до войны Катаева вместе с его младшим братом, соавтором Ильи Ильфа Евгением Петровым, пригласили на новогодний банкет в Кремль. «К изрядно выпившему Валентину Петровичу подошел секретарь Сталина: “Товарищ Катаев, с вами хочет поговорить Иосиф Виссарионович”. — “Здесь какая-то ошибка, это не меня, а моего брата”. Следом еще одна попытка: “Да это шутка, вызывают не меня, а Петрова”. Вероятно, Сталину сообщили, что захмелевший Катаев подойти не в состоянии.

Возможно, не приближаться к Сталину подсказал инстинкт выживания: мало ли как бы пошел разговор, тем более во хмелю. Сколько писателей мечтали о таком разговоре, слали челобитные, а услышав сухой голос в трубке, теряли дар речи или начинали петь “Интернационал”… Катаев предпочел пить дальше…

Может, это и уберегло».